«…значу только то, что трачу»

1 (1)Когда-то раньше, заглядывая на вечер к друзьям, я приносил с собою томик Пастернака, Мандельштама, Рильке или еще кого-нибудь любимого. Мы болтали с друзьями, пили чай, но вскоре все должны были замолчать и с обязательным умилением слушать—я начинал донимать друзей декламацией стихов.

Рождение поэта

Давай ронять слова,
Как сад—янтарь и цедру,
Рассеянно и щедро,
Едва, едва, едва.

К губам поднесу и прислушаюсь:
Все я ли один на свете,
Готовый навзрыд при случае,
Или есть свидетель.

Кто-то поддавался гипнозу, а кто-то потом обзывал меня занудой. И правильно—глупая привычка пить чай и закусывать непременно целым миром. Впрочем, я не могу с ней расстаться до сих пор. Прошло время, а Пастернак остался Пастернаком.

О.Мандельштам говорил как-то, что чтение Пастернака очищает горло, помогает дышать. Наверное, это признак настоящего искусства—помочь услышать свой голос, быть темой для вариаций другого человека. «Все истинное должно отпускать на волю, освобождать»—писал Б. Пастернак своей знакомой О.И.Александровой. Этим словам он старался следовать всю свою жизнь.

Иногда мне кажется, что эпиграфом к жизни Бориса Пастернака могли бы быть слова Иоанна Предтечи, сказанные об Иисусе Христе: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин.3,30). Помните хрестоматийное «Быть знаменитым некрасиво»? Или в автобиографическом очерке «Люди и положения»: «Жизни вне тайны и незаметности, жизни в зеркальном блеске выставочной витрины я не мыслю»?

Он не был борцом в атакующем, агрессивном смысле. Он как будто бы даже слабовольно отступал перед наглостью и фальшью. Но именно тогда, когда казалось, что он умален и подавлен, истина сама давала знать о себе, не запачканная ничьим «корыстным правдолюбием». Это проявлялось не только в отношении с другими людьми, но, прежде всего, в отношении к самомусебе.

Еще в юности Борис чутко прислушивался к своему будущему, оставляя в стороне все то, что ему казалось чужим, привнесенным в его судьбу извне. Будущее касалось его музыкой, обещавшей устами Скрябина композиторскую карьеру. В Марбурге, где тогда по-осеннему цвела классическая философия, основатель марбургской школы неокантианства Г. Коген приглашал его развивать свои таланты. А в дальнейшем перед ним открывалась возможность получить в престижном германском университете должность.

Но во всем этом ощущалось лишь приложение к делу. Дело же ясным не было. К.Г. Локс, близкий в начале 1910-х гг. друг Б. Пастернака, вспоминал, что в их разговорах за бурными потоками афоризмов и метафор, чувствовалась некая «внутренняя подрезанность» Пастернака. «Это была боязнь самого себя, неуверенность в своем призвании. Ему все время казалось, что он не умеет говорить о том, что составляло суть его жизни».

На деле же это было глубоким смирением перед жизнью, перед обстоятельствами, которые воспринимались Пастернаком как узор открывающегося, дышащего в лицо будущего.

Он стал поэтом.

Только в искусстве, по его мнению, человек может жить, не обманывая жизнь заготовками чужих, прошедших жизней. «Что делает честный человек, когда говорит только правду? За говорением правды проходит время, этим временем жизнь уходит вперед. Его правда отстает, она обманывает. Так ли надо, чтобы всегда и везде говорил человек?

И вот в искусстве ему зажат рот. В искусстве человек смолкает и заговаривает образ. И оказывается: только образ успевает за успехами природы».

Таким «не спеша успевающим» Пастернаком я и делился со своими знакомыми и друзьями.

«Быть женщиной—великий шаг»

Когда в гостях оказывались девушки, то для вариаций как-то сама собой выбиралась тема женщин и вообще женственности в творчестве Пастернака.

Красавица моя, вся стать,
Вся суть твоя мне по сердцу.
Вся рвется музыкою стать
И вся на рифму просится.

А в рифмах умирает рок
И правдой входит в наш мирок
Миров разноголосица.

Я думаю, каждый испытывает тоску, когда сталкивается с ситуацией, в которой его поведение прописано, как театральная роль. Как бы не были велики эти роли, но жизнь можно прожить только самому, а не под диктовку суфлера.

Нужно успеть услышать мир, природу, историю прежде, нежели они улягутся в душе в заготовленных культурой формах. В непосредственности такого прикосновения таится источник личного отношения к жизни. Через него «в наш мирок» входит «миров разноголосица».

В этом главная забота Б.Пастернака: сделать своим, близким то, что из-за кажущейся доступности стало банальным. Как-то характеризуя «страсть творческого созерцания» Л.Толстого, Б.Пастернак писал: «В ее именно свете он видел все в первоначальной свежести, по-новому и как бы впервые». На самом деле, это вполне приложимо к самому Пастернаку. Его глаз, его ухо всегда искали за глянцевой очевидностью мира

… место у колонн
в загробный мир корней и лон.

Это место он часто находил рядом с женщиной. В «Охранной грамоте» Пастернак пишет о том, что «первое ощущение женщины» связалось у него с «ощущением обнаженного строя, сомкнутого страдания тропического парада под барабан».

Разомкнуть страдание, облечь обнаженность в достойные формы означало для Пастернака нечто большее, чем просто ответ на понятную привязанность к женщине. В этом есть что-то важное для мира.

В ответ на любовь Пастернак одаривает любимую причастностью к целому, к общему, к тому, что превышает и оправдывает чувства двух конечных существ и наполняет их смыслом. Он задает такой масштаб отношениям, при котором малость личных отношений оказывается созвучной «миров разноголосице».

Про Лару и Юрия Живаго Пастернак пишет: «Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья… Никогда, никогда, даже в минуты самого достоверного, беспамятного счастья не покидало их самое высокое и захватывающее: наслаждение общей лепкою мира; чувство отнесенности их самих ко всей картине, ощущение принадлежности к красоте всего зрелища, ко всей вселенной». Так было и у Пьера с Наташей. Любовь вообще должна быть только такой — широкой. Я так думаю.

Пастернак знал и любил «общую лепку мира». Слушайте, как он к ней обращается:

Платки, оборки—благодать!
Проталин черная лакрица…
Сторицей дай тебе воздать
И, как реке, вздохнуть и вскрыться.
Дай мне, превысив нивелир,
Благодарить тебя до сипу
И сверху окуни свой мир,
Как в зеркало, в мое спасибо.

В этом себя вскрывающем воздаянии—весь Пастернак. Как и к женщине, к природе он подходит не с позиции завоевателя. Он приглашает их снизойти к нему, заранее признавая за входящими верховенство. А благодарностью за приход будет не его самодеятельность, а преисполненность пришедшим. Он как бы возвращает пришедшего ему самому обогащенным и впервые по-настоящему живым.

Пастернак умел, понимая разные нюансы женской души, не погубить своего к ней отношения «всезнайством». Я думаю, самое чудесное—это то, что он умел увидеть женщину всегда по-новому и удивиться этой новизне, послужить ей; то, что он позволял ей быть лучше, совершенней его самого, не теряя при этом своего достоинства. Женщина—чудо, перед которым поэт «с привязанностью слуг весь век благоговеет».

Замечал ли ты, дорогой читатель, что с чудесами надо уметь обращаться? Чудо, никогда не бывая заслуженным, всегда требует ответного дара. Иначе—ты будешь подавлен, и ни о какой встрече с ним не может быть и речи.

Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.

Помните, шутку: «Лучший мой подарочек—это я» (или в оригинале она звучит по-другому?—неважно). Бывает такие встречи, что цветами и шоколадом с шампанским не откупишься. В ответ нужно все «я», целиком.

А если и этого мало? По крайней мере, у Пастернака так бывало:

И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

Как отгадать такую загадку, ответить чуду такого порядка?

Если жизнь—секрет, загадка, то ее разгадка—бессмертие. Чуду надо отвечать бессмертием. Именно в этом смысл истории—как отдельной личности, так и всего человечества: и девушке, и жизни нужно дарить бессмертие.

«Надо быть верным Христу!»

Искусство Пастернака—ответный дар его встрече с жизнью, это им создаваемая «вторая вселенная»,

Где я не получаю сдачи
Разменным бытом с бытия,
Но значу только то, что трачу,
А трачу все, что знаю я.

Н.Н.Веденяпин, учитель всех умниц в «Докторе Живаго», говорит: «Вы не понимаете, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего Он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование. А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению… Данные для этого содержатся в Евангелии. Вот они. Это, во-первых, любовь к ближнему… и затем… идея свободной личности и идея жизни как жертвы».

Почему без Христа плохо, почему без Него нельзя? Потому что без Него —«власть количества, оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью, всем населением». «Этот древний мир кончился в Риме от перенаселения…Даки, геркулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц…, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры». «Там была хвастливая мертвая вечность бронзовых памятников и мраморных колонн».

«И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились, и начался Человек, Человек-Плотник, Человек-Пахарь, Человек-Пастух в стаде овец на заходе солнца, Человек, ни капельки не звучащий гордо, Человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей».

Человек—это всегда хрупко. Жизнь полна антижизнью, тем, что против жизни. Это и зависть, и злость, и лицемерие, обиды, интриги и прочее.

Но объясни, что значит грех
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С Тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.

Пастернак—христианин. Христом он спасался от «дурных дней», наводнявших его советский быт.

И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой завет
И, как от обморока, ожил.

Еще в детстве няня часто водила его в церковь. Она же и крестила его. Борис Леонидович хорошо знал богослужебные тексты, выписывал их на бумажки, учил. Его сын, Евгений Пастернак, пишет, что отец «любил тихонько подпевать вместе с хором» в храме.

Конечно, Борис Пастернак —не «стандартный христианин» (такого вообще и не бывает), не образец для подражания (как можно подражать гению?). Иногда мне даже кажется, что его христианство—«около церковных стен», что оно—«розовое христианство». Пастернак действительно очень напоминает Алешу Карамазова со всеми известными достоинствами и недостатками этого образа. В письме к Варламу Шаламову, поясняя, что в «Докторе Живаго» он пытается на «нынешнем языке» донести «хоть некоторую часть», «хоть самое дорогое» из того мира, который его сформировал, он пишет: «Но Вы не думайте, что эту часть составляет евангельская тема, это было бы ошибкой, нет, но издали, из-за веков отмеченное этою темой тепловое, цветовое, органическое восприятие жизни».

Как к такому «пастернаковскому христианству» относиться каждый решает сам. Аскетизм, церковная иерархия не занимают в его творчестве сколько-нибудь серьезного места. Но стоит ли этого ожидать от светского автора? Лично я благодарен Б. Пастернаку за такое по-христиански «органическое восприятие жизни», когда чувствуешь, что при всей своей малости, ты все-таки участник жизни, а не щепка, кувыркающаяся в ее чужих волнах.

 Армен Мовсесян,
студент II курса МинДС

Просмотрено: 0 раз.

Рекомендуем

В Минской духовной семинарии состоялась презентация сборника публикаций известного белорусского деятеля В. В. Богдановича (1878–1939)

В ходе мероприятия перед слушателями выступил составитель сборника, доцент кафедры истории Беларуси, археологии и специальных исторических дисциплин ГрГУ А.С. Горный.

В издательстве Минской духовной семинарии вышел сборник материалов XVII Семинара студентов ВУЗов Беларуси

В состав сборника включены 85 докладов участников форума, выступавших в рамках пленарного заседания, шести тематических секций, а также представивших свои сообщения в секции заочного участия.