О творчестве

1 (1)Человек, приходящий в Церковь, стоит зачастую перед такой дилеммой: как быть с «нажитым» багажом мирского (т. е. греховного, скажем прямо) опыта. Порвать с ним—раз и навсегда!—или же как-то приспособить его к «новой», христианской жизни—воцерковить?

Церковь часто сравнивают с кораблем—«корабль, плывущий в Царство Небесное». Все мы, православные христиане, стремимся попасть на этот корабль, но как наше стремление выражается в нашей повседневной жизни? Где мы по отношению к этому церковному кораблю—смотрим ли на него с берега, бегаем ли по трапу туда-сюда, стоим ли на палубе, вглядываясь с грустью на удаляющиеся «огни большого города» или налегаем на весла, не оглядываясь уже и ни о чем не жалея. Со временем становится понятным, что за Христом можно идти только так—не оглядываясь, иначе рискуешь застыть соляным столбом и рассыпаться потом на попрание миру. Понятно-то понятно, но… что ждет там, впереди? Когда оно еще будет—это Царство Небесное—в твоей жизни. Нет никакого намека! Все, что я вижу—это узкий жгут горизонта между небом и морем. Резкий и холодный морской ветер бьет по лицу, пронзительно, отчаянно кричат голодные чайки, дрожит, уходит из-под ног палуба; я спускаюсь в трюм, скорчившись от «морской болезни», но и там меня начинают душить помыслы: «Куда я плыву, зачем? Никакой определенности, никаких гарантий… А если все это фикция, игра воображения, очередная неудачно написанная книга?..». Именно в это время замелькают перед глазами всевозможные искусительные призраки, «прелестные картинки» (Симона де Бовуар) всего того, что осталось на берегу. Ах, как он был знаком и прост, этот оставленный мир! Как привычен… А что теперь? Что меня ждет впереди? Очевидно, ничего хорошего».

Ты видишь в трюме напряженные лица своих попутчиков—они не похожи на лики святых. На каждом из них можно прочесть одну и ту же историю мучительной, беспощадной борьбы с грехом. Каждый занят «своим мертвецом» и никому, кажется, нет до тебя никакого дела. И вот ты уже готов выбежать на палубу и кричать, кричать на всю необъятную морскую ночь, кричать в черноту неба, мерцающего своим далеким-далеким равнодушием: «О, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! Ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы все собрание уморить голодом» (Исх. 16: 3).

Скоро надоедает разыгрывать из себя Иова (так когда-то и в миру ты корчил из себя Гамлета)—снова оказываешься на дне корабля, совершенно больной, истощенный душой и телом. В это время начинаешь понимать, что возврата к прошлому нет. Если ты сейчас спрыгнешь с корабля, то погибнешь. А оставленный тобою мирок и есть самый настоящий мираж, ибо жизнь твоя в нем была построена исключительно на лжи. Так что же это за ложь?

Человек, серьезно занимающийся искусством, рано или поздно начинает осознавать, что оно становится хозяином его жизни. Все подчиняется ему. Окружающий мир художник воспринимает, как подручный материал, который ждет своего воплощения в конкретные, законченные формы. Я, помнится, всегда находился в «рабочем состоянии»: еду в метро, беседую с друзьями, гуляю по парку в полном одиночестве—везде нужно быть наготове, чтобы поймать что-то интересное в мимике человеческих лиц и природы, какое-нибудь слово, какую-нибудь неожиданную ситуацию, которая потом может пригодится… Все превращается в своеобразную охоту, поглощающую всего тебя без остатка. Азарт этой охоты приобретает тем более острый характер, чем талантливей художник. Один из моих коллег-литераторов как-то сказал, что персонажи его произведений для него реальнее, чем живые люди. А если реальнее, значит—дороже. Так искусство заслоняет и, в конечном итоге, заменяет собой жизнь.

Все сказанное выше относится не только к искусству, но и к науке, и к социально-экономической деятельности… Вообще, человек может реализовывать себя творчески в самых неожиданных, порой одиозных, сферах своего бытия. Но факт остается фактом—очень часто в творчестве человек бежит от навязываемых ему обществом определенных жизненных стереотипов, мировоззренческих установок. Иногда этот протест приобретает ярко-выраженные, кричащие формы, наподобие молодежной контр-культуры, но чаще всего человек просто создает свой индивидуальный мирок—«для избранных»,—куда впускает лишь тех, кто ему приятен. Настоящее же творчество идет дальше: оно постепенно завоевывает всего человека, двигаясь от переферии его бытия к центру—к сердцу,—в результате чего человек становится тенью своего искусства. Архимандрит Софроний (Сахаров), сам бывший в молодости незаурядным художником, так пишет об этом: «Живопись, как и всякое искусство, может быть великим только тогда, когда «берет» всего человека. Если ему отдается только часть жизни, это любительство. Любительство никогда не достигает тех степеней, которые возможны, когда твое искусство во всех отношениях является твоей жизнью». И действительно—искусство, становясь сердцевиной и нервом жизни, возводится в ее смысл.

Все это было и со мной. Неизвестно—чем бы все кончилось, но я встретил Бога. Писать об этом сложно (да и тема сейчас другая); скажу только, что очень скоро я ощутил необходимость выбора—выбора между старой жизнью, суть которой составлял культ Искусства, и новой—жизнью во Христе. Та полнота, открывшаяся мне в христианстве, в Православии, была не сравнима ни с чем—в том числе и с тем особым интеллектуальным наслаждением, которое дает искусство. Вот образ, выражающий отчасти мое внутреннее состояние тех дней. Ты находишься в ветхом доме, который вот-вот рухнет. Ты прожил в нем всю жизнь. Столько разного было—и хорошего, и плохого; но все, что было,—это, тем не менее, твое, родное… И вот приходят к тебе и заявляют, что нужно немедля бежать, что дом сейчас рухнет и похоронит тебя под своими обломками. Куда бежать? Тебе показывают новый дом, неизмеримо более прекрасный, чем твоя старая конура; тебе предлагают помощь, проводника, хотя и предупреждают сразу и честно, что путь будет очень, очень непростой… Что делать—поверить этому зову или остаться и погибнуть под обломками старой жизни? Да, я понимал, что надо рубить канаты, сжигать мосты и т. п. Но… это значило бы перечеркнуть все самое дорогое, на чем и держалась вся моя прежняя жизнь; это значило—«погубить душу», как говорит Господь (Мф. 10: 39). А как это непросто!..

Однажды в Петро-Павловском соборе (на Немиге) я подошел к священнику и спросил его, что называется, «в лоб»: «Батюшка, я учусь в театральном вузе по специальности «Литературная работа». Соответственно—много пишу и не представляю без этого свою жизнь. Как же мне быть—ведь это, наверное, несовместимо с христианством?». Батюшка (это был отец Алексий Климов) ответил мне очень мудро: «Пишите, пишите… Ведь Богу можно служить по-разному. Каждому Господь дает свой дар». И вполне утешив меня, он осторожно добавил: «А потом, со временем, разберетесь—надо Вам это (т. е. писательство) или нет».

О большем я и не мечтал! Такая замечательная лазейка—можно ведь быть «православным писателем», не меняя при этом существенно ничего. Внутри оставалась какая-то смутная неудовлетворенность от сознания того, что мой выбор носил явно компромиссный характер, и что все это, в общем-то, походило на лукавство перед своей совестью. Тем не менее, я с жаром принялся осваивать свое новое амплуа «православного писателя». А именно—я задумал роман (или, на худой конец,—повесть), в котором собирался привести главного героя—молодого талантливого художника—к вере, к Церкви. Перед тем, как приступить непосредственно к написанию романа, писатель должен собрать необходимый материал. Сначала ты формируешь личности героев, затем приводишь их в действие согласно динамике заданной тобою истории. Очень важно, чтобы персонажи получились настолько живыми, что в процессе развертывания сюжета они стали бы действовать сами по себе, в определенной мере независимо даже от автора—именно в силу своей жизненности, ибо реальная жизнь отличается непредсказуемостью. В задуманном мною романе одним из ключевых персонажей выступал священник. И тут возникла проблема—а что я знаю о жизни священника? Ничего. И вот… я решил поближе познакомиться с этим феноменом—священством. Сейчас это звучит смешно, но тогда я всерьез полагал, что смогу в какой-то мере понять (со стороны!)—что такое священство. Утром и вечером я ходил на службы в храм, а днем сидел в библиотеке, зачитываясь православной литературой; в том же Петро-Павловском соборе я начал посещать молодежные собрания с отцом Александром Веремейчиком, различные церковные лекции, видеофильмы и т. д. Через несколько месяцев я совсем забросил свой роман—настолько захватила меня стихия первой—призывающей—благодати. Таким удивительным образом Господь поставил в моей жизни все на свои места. Как сказал бы митрополит Сурожский Антоний, Господь поймал меня, как рыбу на крючок…

Когда человек открывает для себя красоту духовной жизни, всякая другая красота меркнет рядом с ней. Стало до боли очевидным, что «моя жизнь в искусстве» была ничем иным, как элементарным самообманом. Это потрясающее открытие повлекло за собой совершенно неожиданный для меня эффект: страсть писательства потеряла надо мной всякую власть. Позволим себе некоторое сравнение из области лирических отношений. Молодой человек влюбляется в девушку до такой степени, что, кажется, без нее жизнь невозможна. До какого-то времени он живет этим чувством, но затем наступает разочарование: он начинает видеть предмет своего обожания таким, какой он есть на самом деле, со всеми не только достоинствами, но и недостатками. И последних становится почему-то все больше и больше… Человек взрослеет и начинает понимать, что жить нужно настоящей жизнью, а не какими-то, пусть и самыми возвышенными, иллюзиями.

Мчится Церковный Корабль, рассекая волны житейского моря, мчится вперед, в Царство Небесное. Сколько штормов, сколько различных пиратских нападений придется еще пережить, сколько трудов, болезней и скорбей долгого странствия придется понести—кто знает… Одно ясно—ни остановить, ни повернуть вспять корабль нельзя, как нельзя остановить землю или повернуть ход солнца. Нельзя, потому что это—Корабль Спасения, Ноев Ковчег, везущий Господу самое драгоценное Его сокровище—души любимых Его детей. Души израненные, исстрадавшиеся, но—живые; души, оставившие в прошлом «пре?лес?тные картинки» лживого мира и устремленные вперед—в жизнь вечную, жизнь истинную.

 Послушник Георгий Халиманков, 
студент 5-го курса МинДС

Просмотрено: 0 раз.

Рекомендуем

В преддверии начала учебного года в Минской духовной семинарии состоялось заседание Ученого совета

По итогам обсуждения участники заседания приняли решения относительно дальнейшего совершенствования учебной, воспитательной и научной работы, ежегодного проведения внутривузовской студенческой конференции и учреждения научного журнала семинарии.

В Минской духовной семинарии произошли новые кадровые назначения

Произошедшие назначения обусловлены потребностью продолжения реформирования подходов к образовательной деятельности и воспитательной работе.