Взгляды М. О. Кояловича на западнорусские церковные братства

Священник Алексий Хотеев

Доклад на конференции «Церковь и славянские идентичности. Роль конфессионального фактора в формировании и развитии идентичностей славянских народов». Минск, 30 апреля 2012 г.

История православных братств Киевской митрополии XVI – XVII вв. представляет собой не лишенное интереса сочетание религиозных принципов и чисто народных начал. Первые нашли свое выражение в братских уставах, где говорится о соблюдении Божественных заповедей по правилам апостольским и святых отцов [11, p. 5], вторые отразились в королевских привилеях на учреждение братств среди мещан «народа русского религии греческой» для открытия школ «русских» и изучения языка «русского» [1, с. 38]. Известно также, что сама организация братств церковных восходит к местным формам цеховых объединений ремесленников и традициям устраивать при церквях сходки, т.н. «братчины».

В исторической литературе высказывались самые разные точки зрения на братства и их историю, в них видели и влияние протестантизма, и зарождение будущего украинского сепаратизма, но все же принято рассматривать их развитие в связи с пропагандой в Речи Посполитой церковной унии [9, с. 7-26]. В последнее время появилась тенденция трактовать конфликт между братствами и епископатом Киевской митрополии накануне Брестской унии как одну из самых действенных причин для решимости последнего на унию с Римом. Якобы епископат, задумавши произвести церковные преобразования, натолкнулся на притязания мирян, выдвинувших свой проект в ущерб правам иерархии, и поэтому ему не осталось ничего лучшего, как предаться под защиту католической власти. Эта точка зрения представлена в работах известных московских исследователей Б.Н. Флори [2, с. 95-116], М.В. Дмитриева [3, с. 282] и С.С. Лукашевой [9, с. 252]. Им, вероятно, такой подход кажется чем-то новым и оригинальным, объективным и обоснованным. Однако в такой теме как начало Брестской унии и история западнорусских братств нет непроходимых зарослей: дороги во всех направлениях здесь просто истоптаны предыдущими исследователями. К сожалению, названные авторы, создавая свои концепции, подходят к написанию историографических обзоров очень схематично. Взгляды такого крупного исследователя церковной унии как профессор Санкт-Петербургской Духовной Академии Михаил Осипович Коялович (1828-1891) оцениваются как «конфессиональные», «односторонние», «оправдательные» и т.д. [3, с.10] [9, с. 6,9]. Оставляя в стороне вопрос о самой возможности «над-конфессионального» и «объективного» в этом смысле подхода к проблеме Брестской унии, следует заметить, что выдвинутый названными авторами тезис о том, что братства толкнули иерархов в унию, вовсе не нов. Он был известен М.О. Кояловичу [5, с. 70-71], его, в частности, развивал католический прелат Э. Ликовский еще в 1896 г. [12, s. 57-58, 84-85]. В связи с этим хотелось бы указать на некоторые неверные трактовки взглядов М.О. Кояловича на западнорусские братства и на отдельные его наблюдения, не теряющие своей актуальности.

Известно, что профессор духовной академии М.О. Коялович не был только кабинетным ученым, но ярким публицистом и полемистом. Вопроса о церковных братствах он касался и в своих специальных исследованиях, и в публичных лекциях, и в разных статьях. Важные замечания и наблюдения он делает в первом [5, с. 56-57, 262] и втором [6, с. 80-90] томах «Литовской церковной унии», характеризует братства в «Чтениях по истории Западной России» [8, с. 185-189], особо нужно отметить его «Чтения о церковных западно-русских братствах» в газете «День» [7, с. 267-352] и некоторые другие публикации о современном ему состоянии братского вопроса [7, с. 353-384] [4, с.14, примеч.].

Сначала следует назвать неверные трактовки. С.С. Лукашева в своей монографии «Миряне и Церковь: религиозные братства Киевской митрополии в к. XVI в.» относит М.О. Кояловича к необъективным историкам, которые не обращали внимания на неканонические и нетрадиционные аспекты деятельности братств, будучи увлечены всецело их борьбой против пропаганды унии и почитая их идеологию строго православной [9, с. 6]. Необходимо отметить, что автор понимает под «неканоническими аспектами» право братства отлучать своих членов и судить о благочестии самих епископов [9, с. 170]. Право это было прописано, например, в уставе львовского братства: судить согласно «учению апостольскому и святых отец преданию», непокорных «обличати и казнити», а нераскаянных «от церкве отлучати», далее уточняется, что отлучаться могут братчики, о нарушениях духовенства братство должно докладывать епископам, а в случае, если кто из епископов будет нарушать церковные правила, то ему противиться «как врагу истины» [11, p. 5, 12-13]. Автор склонна рассматривать это право в каноническом аспекте, в то время как целый ряд библейских ссылок об обличении согрешившего брата, приведенных в уставе, объясняет его как право чисто нравственное, а не юридическое. Сама С.С. Лукашева отмечает, что братство фактически не воспользовалось мнимым правом судить своего епископа Гедеона Балобана, жалуясь на него законным образом то патриарху, то митрополиту [9, с. 171]. Каким образом реализовывалось право братства доносить о недостойных священниках и противиться епископу, можно видеть на примере низложения двоеженцев и самого митрополита Киевского Онисифора в 1589 г. В патриаршей грамоте говорится, что патриарх принял к сведению то, что слышал «от многих благоверных князей, панов и всего христианства» [1, с. 21]. Среди этих князей, панов и проч., конечно, можно усмотреть и представителей братств. Т.е. право «обличать» и «не покоряться» означало право инициировать перед законной церковной властью (патриархом, митрополитом, духовным собором) судебные разбирательства. Естественно, что от внимания М.О. Кояловича, профессора духовной академии, не ускользнула острота этого правила. «Братства, — писал он, — выражали широкое деятельное участие мирян в делах Церкви. Это участие, конечно, вовсе не направлено было к разрушению чисто церковного авторитета иерархии, но оно необходимо предполагало и требовало, чтобы иерархия с чисто церковным авторитетом – самым священным – непременно соединяла высокий моральный авторитет» [7, с. 297]. Не укрылись от внимания историка и притязания братств, и их следствие – раздражение иерархии: «Важнейшие братства утверждены патриаршей властью, и им дано право даже наблюдать за высшей иерархией и подвергать ее суду на соборах. Очевидное дело, что благочестивая ревность западнорусских мирян зашла далеко. Западнорусские иерархи, каковы бы они ни были, не могли не прийти в негодование от таких новых порядков… их положение стало невыносимым» [8, с. 189]. Комментируя далее взгляды М.О. Кояловича, С.С. Лукашева пишет: «Он не расценивал подписание Брестской унии как следствие деятельности братств» [9, с. 9]. В свете приведенной выше цитаты из его «Чтений по истории Западной России» вывод следует несколько иной. Историк ясно писал, что западнорусские епископы старались представить дело так, что вмешательство братств в церковную жизнь понудило их пойти на унию с Римом [5, с. 70-71, 94-95], однако он отрицал, что это было единственной и настоящей ее причиной. «В этом противодействии православному литовскому патронату (со стороны иерархии — А.Х.), как показывает история унии, сходились и завязывались самые разнообразные нити — шаткость веры, порочность жизни, страх суда, неудовольствие против патриарха, честолюбие и жажда выгод» [5, с. 89]. Главной причиной торжества унии ученый считал не борьбу партий и заинтересованность отдельных лиц, а охлаждение к своей вере в среде православных на протяжении не одного десятилетия, эти то люди и пошли в унию, прикрывая таким образом свои истинные побуждения [5, с. 167]. Анализ причин Брестской унии М.О. Кояловича получается гораздо более глубоким, чем во многих современных исследованиях.

Однако пример поверхностного знакомства с его творчеством у С.С. Лукашевой блекнет перед искажением мыслей ученого у другой современной исследовательницы Львовского Ставропигиального братства – Ю.Э. Шустовой. Она пишет, что «Коялович, в отличие от большинства представителей церковной исторической школы, не считал церковную деятельность братств, взявших на себя некоторые функции церковной иерархии, противоречием «давним обычаям Западно-Русской Церкви», в которой участие мирян в церковной жизни всегда отличалось особой активностью» [10, с. 49-50]. Сразу возникает сомнение, знакома ли автор с работами самого М.О. Кояловича, поскольку дает к этому комментарию неверную ссылку на «Литовскую церковную унию» (страницу 59 вместо 65). Допустим, это банальная ошибка. Поскольку автор в обзоре «русских церковных историков» конкретно не указала, кто же из них считал деятельность церковных братств противоречащей давним обычаям в Киевской митрополии, можно считать выделение ею М.О. Кояловича недоразумением. Далее комментарии автора вызывают более существенные вопросы. Ю.Э. Шустова пишет: «Впервые в историографии Коялович отметил, что силу братств как организаций составляют не религиозные начала их деятельности (!), а гражданское устройство этих объединений», именно речь идет о правах и свободах Магдебургского самоуправления, которые раскрывали лучшие стороны польских конституционных начал, свободы гражданские переносились в сферу свободы религиозной [10, с. 50]. Но вопреки Шустовой историк как раз писал, что братства «прежде всего, налагали на себя определенные, точные обязанности по отношению к своим церквям — определенные взносы денег, установленные посещения служб церковных и братских совещаний, заботу о духовенстве, о бедных, устройство богаделен, школ, издание книг» [6, с. 83]. Магдебургское право играло здесь, по мысли историка, ту роль, что оно подготовило для этой деятельности готовые «корпорации»: «Магдебургское право было передачей в руки среднего сословия значительной доли той свободы, того самоуправления, какими пользовалось высшее сословие» [6, с. 84]. Усвоив в определенной степени права и свободы гражданского самоуправления в цеховых объединениях, братства выступили теперь на поприще чисто религиозном, и таким образом «обе формы жизни — гражданской и религиозной — слились в одну» [6, с. 84-85]. Очевидно, что М.О. Коялович не разделял и не противопоставлял религиозные и гражданские начала в истории братств, а объединял их.

Далее Ю.Э. Шустова совершенно искажает взгляды ученого историка: «Он считал, что братства, обострившие конфликт между мирянами и церковной иерархией, создали благоприятные условия для введения унии, поэтому в целом деятельность братств оценивал отрицательно» [10, с. 50]. Показательно, что автор не подкрепила своих впечатлений конкретными ссылками. Вот, что читаем у самого Кояловича. «Обязанности братчиков были выражением всего лучшего, что только мог сделать для своей Церкви верный ее сын» [5, с. 57]. «Оценивая все труды братств в пользу западнорусской Церкви, мы не можем не удивляться проницательной мудрости восточного иерарха, который понял всю благодетельность братств и позаботился дать прочное обеспечение этим обществам» [5, с. 65]. Их роль в конфликте между мирянами и иерархией М.О. Коялович оценивал так: «Вновь возникшее в западнорусской Церкви движение к улучшению дел и исправление в ней зла патриархом Иеремией положили теперь резкую черту различия между людьми, сохранившими чистоту веры среди всех бедствий и соблазнов, и людьми уже в душе отторгшимися от своей Церкви. Борьба, возникшая между этими овцами и козлищами, направляемая кознями иезуитов, сделала унию для многих из козлищ необходимым, единственным убежищем» [5, с. 167]. Эти выписки подтверждают первое подозрение, что автор все-таки поверхностно ознакомилась с текстами самого историка.

Теперь хотелось бы отметить некоторые мысли М.О. Кояловича, не теряющие своей актуальности. Нужно обратить внимание на его определение братского движения как «широкое, деятельное участие мирян в делах веры, лишенной официального покровительства» [7, с. 279]. В этом отношении история братств до и после 80-х годов XVI в., когда восточные патриархи утвердили типовые братские уставы, представляет собой лишь разные стадии развития одного и того же процесса. Это определение подчеркивают всю уникальность православных братств в Киевской митрополии. Выросшие на местной почве из ремесленных союзов и литовского патроната [7, с. 278, 283-287] в условиях официального покровительства католической вере, они явили не только материальную, но, прежде всего, силу нравственную. Эта нравственная сила заключается по мысли М.О. Кояловича в том убеждении, что в деле веры нет нужды не в грубом насилии, ни во внешних авторитетах. Не тот прав в вопросах религии, кто сильнее в материальном или правовом отношении, кто занимает привилегированное положение учителя или пастыря, но тот, в ком вера подкреплена благочестием. Таким образом, участие в деле веры необходимо для всех членов Церкви, а не для одной ее иерархии [7, с. 272-273]. К сожалению, С.С. Лукашева не выказала понимания этой характерной для Православия истины, так и не обнаружив в христианской доктрине ответа на вопрос, что может быть названо Церковью [9, с. 89], и открыла свое непонимание предмета в названии своей монографии, т.е. в противопоставлении мирян Церкви. Не видно из ее книги далее, чтобы она уловила глубокую причину конфликта между братствами и западнорусским епископатом.

Учитывая принципиальные различия в трактовке участия членов Церкви в хранении и объяснении основ веры, ученый делает заключение о братствах в унии и католичестве: «Братства в унии, как и в латинстве, не могут иметь жизненного значения, потому что как в латинстве, так и в унии неизбежно безусловное господство иерархии, при котором невозможно широкое, свободное значение мирян в делах веры. Братства могли иметь истинное значение и действительную жизнь только в православном мире» [7, с. 347].

Показательно то, как М.О. Коялович обращает внимание на тот факт, что братства не получили развитие в Московской Руси. При официальном покровительстве веры широкое участие в делах Церкви не находит своего выражения. Вырабатывается привычка считать, что кто-то из высших обо всех позаботится, остается только попечение людей о конкретном храме в своей местности. «При таком складе религиозной жизни интересы веры более и более сосредоточиваются в официальной среде, в ведомствах, бумагах. Общество успокаивается насчет веры, все убеждены, что дела идут хорошо… быстро падает общественное участие в этих делах» [7, с. 274-275]. Трудно не заметить в этих словах историка критическую оценку современной церковной действительности, и трудно не признать ее справедливость и для нашего времени.

В заключение хотелось бы привести два суждения М.О. Кояловича об исследованиях истории братств другими учеными. В одном из примечаний к своим Чтениям о западнорусских братствах он пишет: «Иные придают большое значение формам братского устройства и на этом основании различно думают о братствах. Одни видят в братствах заимствование иностранное, иноземное, которое будто бы не годится для православного мира… я мало обращаю внимания на западноевропейские чужеземные формы ремесленные, которые, неоспоримо были в братствах западнорусских; конечно, формы эти имели свое историческое значение, но не в них сущность дела, а в том духе, который проник и оживлял эти формы. А дух-то этот был чисто православный и настолько проникал братства, что их нужно считать самостоятельным, местным явлением западнорусской православной жизни» [7, с. 313 примеч.]. Это положение находит свое раскрытие и обоснование в описании братского движения в указанных выше научных исследованиях и публицистике М.О. Кояловича.

Наконец, давая характеристику очень «тщательному и полезному» очерку о православных западнорусских братствах свящ. Иоанна Флерова, изданному в 1857 г., профессор Михаил Коялович говорит, что в этой работе «слишком много схоластики и мало души» [7, с. 268]. Хочется выразить надежду, что знакомство со взглядами известного православного ученого развеет схоластические подходы и никого не оставит равнодушным.

Литаратура 

  1. Акты Западной России. СПб., 1851. Т. 4. — 529 с.
  2. Брестская уния 1596 г. и общественно-политическая борьба на Украине и в Белоруссии в конце XVI – начале XVII в. Часть 1. Брестская уния 1596 г. Исторические причины события / Отв. Ред. Б.Н. Флоря. — М., 1996. — 199 с.
  3. Дмитриев М.В. Между Римом и Царьградом: генезис Брестской церковной унии 1595-1596 гг. М., 2003. — 320 с.
  4. Коялович М.О. История русского самосознания. — Мн., 1997. — 687 с.
  5. Коялович М.О. Литовская церковная уния. СПб., 1859. — Т.1. — 315 с.
  6. Коялович М.О. Литовская церковная уния. СПб., 1861. — Т. 2. — 442 с.
  7. Коялович М.О. Чтения о церковных западнорусских братствах. // Шаги к обретению России / М.О. Коялович. — Мн., 2011. — 752 с.
  8. Коялович М.О. Чтения по истории Западной России. Мн., 2006. — 474 с.
  9. Лукашева С.С. Миряне и Церковь: религиозные братства Киевской митрополии в к. XVI в. М., 2006. — 319 с.
  10. Шустова Ю.Э. Документы Львовского Успенского Ставропигиального братства (1586—1788): Источниковедческое исследование. — М., 2009. — 648 с.
  11. Diplomata Statutaria a Patriarchis Orientalibus Confraternitati Stauropigianae Leopoliensi a. 1586 — 1592 data. / Ed. I. Kristiniacki. Leopoli, 1895. — T. 2. — 133 p.
  12. Likowski E. Unia Brzeska (r. 1596). — Warszawa, 1907. — 355 s.

 Западная Русь

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.