Воспоминания профессора МДА К.Е.Скурата

1МинДС

1947 год был одним из самых важных в моей жизни — год поступления в Минскую Духовную Семинарию.

Семинария была для меня, как и для моих коллег, временем духовного становления, опре-делением направления жизненного пути, утверждения в церковности. Именно здесь мы до конца поняли смысл, цель человеческого призвания и всего бытия. Годы моего обучения в Семинарии (1947-1951) стояли в непосредственной близости к концу Второй мировой войны. В Семинарию пришли люди — все до единого, — опаленные огнем битв, испытаний, страданий. Среди нас имелись и бывшие фронтовики, и партизаны, и много потрудившихся в тылу для Победы… Какие это были люди!..

Самый молодой абитуриент

В 1947 г. произошла реорганизация Пастырских двухгодичных курсов, действовавших в Жировицах, в Семинарию. Благочинным Минской епархии было дано указание правящим епископом объявить в храмах о предстоящем наборе воспи-танников. Как только эта весть дошла до меня, я загорелся желанием во что бы то ни стало поступить в Семинарию и начал усиленно готовиться. Помогал мне в этом священник соседнего прихода деревни Тумиловичи Михаил Уляхин (ныне митрофорный протоиерей, служит под Санкт-Петербургом). Я приходил в храм, читал, пел, прислуживал. Затем батюшка приглашал меня в свой дом, угощал чайком и давал,мне очередное задание, которое я в течение недели не только старался выполнить, но и сделать значительно больше. В конце августа, вооружившись знаниями и документами, я ночным поездом отправился в Жировицы. В моей жизни это была первая поездка в поезде и сразу дальняя. В поезд я садился с каким-то страхом. Страх этот увеличивался еще от того, что посадка была ночью, в полутьме, на медленно идущий поезд. Потом, уже после поступления в Семинарию, в многочисленных поездках мне пришлось испытать и нечто потяжелее: я мерз в тамбуре, теснился на буферах, висел на подножках вагонов, одной рукой ухватившись за ручку, а другой удерживая чемодан.

Экзамен проходил в какой-то большой аудитории, где за столами сидело несколько человек. Здесь спрашивали все — и чтение, и молитвы, и пение, спрашивали долго, тщательно. Меня попросили прочитать на память тропари двунадесятых праздников, рассказать историю праздника Рождества Пресвятой Богородицы и спеть гамму. Историю праздника я рассказывал долго, подробно. Меня никто не перебивал, не исправлял.

Письменная работа — изложение — выполнялась отдельно. Сдавать экзамены в Семинарию приехало много желающих — около двухсот человек.

Абитуриентам известно было, что примут не более сорока человек. Но вот что удивительно — не наблюдалось никакого сопер-ничества. Более того, помогали друг другу, советовали один другому, вместе повторяли материал, друг друга экзаменовали. Я никогда не забуду ту помощь, какую оказал мне Николай Николаевич Ричко, впоследствии мой однокурсник по Московской Духовной Академии и мой сослуживец. Сегодняшние преподаватели хорошо его помнят как талантливейшего и справедливейшего доцента. Во время изложения я оказался рядом с ним. Быстро написав свое изложение, он стал смотреть на мои «борения», улыбнулся, а затем взял мой лист и тут же исправил несколько ошибок и заменил некоторые слова. Я послушно все исправил и аккуратно переписал… Вечная память тебе, дорогой друг!

В числе поступивших в Семинарию я был самым молодым, ибо первого сентября мне исполнилось ровно восемнадцать лет — возраст, строго определяемый тогдашними требованиями.

Отдыхаем, работая и работаем, отдыхая

Ежедневно у нас было шесть уроков по разным предметам, каждому предмету отводилось в день лишь сорок пять минут. Задавали материала много, хотя некоторые преподаватели излагали его медленно, чтобы мы могли успеть записать, ведь учебников было мало или вовсе не было. Некоторые учебники мы в вечернее время переписывали. Я, например, слово в слово переписал Катехизис святителя Филарета.

Режим дня был для нас обязательным законом. Никто нас не понукал и, тем более, не принуждал исполнять его, но мы исполняли его свято. Если наблюдались отступления от режима, то только в одном — мы искали возможность остаться в классе после отбоя (после 23 часов) и еще хотя бы часик поработать. Причем занятия проходили в идеальнейшей тишине.

Никто не только не разговаривал, но и не перешептывался. Если что-то нужно было выяснить или спросить — писали на листочке и на нем же получали ответ. Для более серьезного разговора выходили в коридор, да и там не повышали голоса. И все это складывалось как будто бы само собой! Никто никаких насилий не применял! Никаких окриков, угроз, назойливой, а тем более, лицемерной морали!

Отдых — было понятие для нас весьма условное, потому что его практически не было: у нас даже сложилась присказка — «мы отдыхаем, работая». Так оно и было.

Но у нас, семинаристов, некие понятия об отдыхе были: за монастырской оградой, на лугу, мы иногда играли в волейбол, охотно гоняли мяч, ходили смотреть кино в сельскохозяйственный техникум, который занимал прежние монастырские корпуса (теперь они возвращены Семинарии и Духовной Академии), туда же ходили слушать белорусский хор народного артиста Ширмы (бывший соборный регент) и трагедию Шиллера «Коварство и любовь». Вероятно, запомнилось это потому, что в нашей жизни это было чем-то необычным. Один из моих одноклассников хорошо играл на мандолине. Мы любили его слушать.

Любимый инспектор

Не берусь говорить о всех преподавателях, но скажу лишь о тех, которые глубоко вошли в мое сердце или оказали огромное, я бы сказал, ничем не измеримое влияниена всю духовную жизнь Семинарии, на весь ее строй, уклад, направление — на всех нас.

На первом месте стоит протоиерей Иоанн Рей, инспектор Семинарии, преподаватель русского языка. Первым делом, отец Иоанн изгнал из своего кабинета всех «любимчиков» и «стукачей». Одного подобного «деятеля», явившегося к нему с «доверенным донесением», отец Иоанн внимательно выслушал и затем спокойным голосом сказал: «Выйдите из моего кабинета, закройте за собой дверь и да не будет больше здесь вашей ноги. Христианин призван к любви, а любовь — это постоянная жертвенность…» Доносчик был ошеломлен. Еще более его поразило то, что отец Иоанн не изменил к нему своего доброго отношения. Этим способом он довел пытавшегося стать любимчиком до полного осознания своей вины — человек изменился и сам раскаялся перед своими братьями семинаристами…

Каждый день отец Иоанн приходил в столовую во время обеда. Ходил вдоль столов, тихонечко что-то говорил кому-либо, если замечал за ним неладное; говорил настолько тихо, что даже соседу трудно было услышать.Такой способ наставления действовал неотразимо — он не обижал, не принижал человека, а восстанавливал его, поднимал. Особенно памятными остались приходы его в столовую перед отъездом воспитанников на каникулы и в первый же день после их возвращения. Отец Иоанн, подождав, пока молодежь подкрепит свои силы, начинал говорить. Какие это были речи! Как правило, свою речь он завершал напоминанием, что если у кого возникли какие-либо вопросы, проблемы, трудности, да и радости — дверь его кабинета всегда открыта… Так оно и было — и войти в эту дверь мог кто угодно и когда угодно.

Не менее учили нас доброте, смирению и участию в жизни других частые обходы отцом Иоанном наших спален. Бывало, только мы уснем, а иногда и глубокой ночью, открывается тихонько дверь — и на пороге в носках (ботинки он снимал за дверью) появляется наш дорогой батюшка и неслышно проходит между длинными рядами кроватей. Для чего? Проверить кто отсутствует? Нет, не допускайте даже мысли такой. Отец Иоанн, как милосердный самарянин, пришел позаботиться о нас и ночью: идет между рядами и видит у кого-то съехало одеяло — он подымает и осторожно накрывает спящего, дальше видит разбросанные ботинки — собирает и ставит под кровать. Но труднее всего было отцу Иоанну с теми, кто во сне поворачивался на левый бок и начинал храпеть. Отец инспектор подходил к нему, подкладывал под него свои руки и начинал медленно переворачивать его на правый бок. Делал он это настолько осторожно, что спавший, бывало, и не замечал заботы.

Батюшка всех нас знал. Не помню, чтобы он применял какие-то суровые наказания, гнал бы из Семинарии или снижал баллы по поведению. Да прибегать к этому и не было нужды. При нем мы боялись не нарушить семинарскую дис-циплину, а обидеть доброго старца.

Если кто провинится в чем-либо, отец Иоанн сам подходил к нему, уводил к себе и долго с ним беседовал. Уходили от него после таких бесед иными, чем пришли к нему, люди как будто заново рождались в мир…Осенью 1949 года мы вернулись с летних каникул в Семинарию и здесь услышали печальнейшую весть — отец Иоанн скончался. Все без какой-либо команды собрались в храм. В руках зажглись свечи, началась панихида, а вместе с ней — отдельные всхли-пывания, которые очень скоро превратились в общий плач, почти рыдание… Картина неописуемая и неповторимая. Ничего подобного я не видел ни до, ни после…

С кончиной отца Иоанна многое изменилось, и как-то сразу ужес-точился режим, стал каким-то бессмысленным.Например, запретили после обеда заходить в спальни (их в девять часов утра просто запирали на замок), не рекомендовали выходить за ворота монастыря… У всех стал вопрос: куда же деваться?

Начались недовольства… В эти минуты мы еще более оценили подвиг дорогого батюшки, имя его засияло еще ярче.

Известный сегодня в церковном мире протопресвитер Виталий Боровой был также одним из наших лучших учителей в Семинарии. Входил он в класс стремительно, держа в руках лишь классный журнал и указку, вел он Историю Церкви. Слушали мы его затаив дыхание, стараясь побольше записать. Преподавал он у нас и Английский язык. Задавал немного, но требовал безукоризненного выполнения заданного. Благодаря ему мы настолько изучили английский язык за два года в Семинарии, что этих знаний нам хватило и на Академию. Только потом мы узнали, что отец Виталий, преподавая нам Английский язык, и сам изучал его.

Подобным отцу Виталию был и Д. П. Огицкий. Преподавал он Сравнительное богословие и Древнегреческий язык. По греческому языку Дмитрий Петрович выжимал из нас все возможное и даже невозможное. За сорок пять минут урока мы так уставали, что становились малоспособными к слушанию прочих пяти положенных на тот день по расписанию предметов.

Вызов «неизвестно куда»

Об этом, конечно, вспоминать нелегко. Очень скоро после поступления в Семинарию стали нас одного за другим вызывать, куда, зачем — никто ничего не говорил, соблюдалось какое-то могильное молчание. Уходили по вызову рано утром, а возвращались поздним вечером. Возвращались в страшном состоянии — уставшие, измученные, как будто за один день постаревшие на несколько лет, с изменившимися лицами (казалось, что появились первые морщинки). Менялось и поведение тех, кто побывал на этих вызовах, они как-то замыкались, уходили в себя; пропадала у них прежняя живость, исчезали шутки, даже улыбки. Что происходило — оставалось тайной. Постепенно мы стали догадываться, но от этого становилось еще страшнее. Тем не менее я не помню случая, чтобы кто-то, побывав «неизвестно где», бежал из Семинарии… Меня, слава Богу, не вызывали.

Вызовами дело не ограничилось. Видимо, решено было провести более тщательный и тотальный допрос — «люди в штатском» прибыли сами к нам. Для них были отведены большие аудитории. Теперь и меня не миновала чаша сия. Вызвали. Захожу и вижу человека, сидящего за столом, на котором куна бумаг. Взглянув на меня, он саркастически улыбнулся, перелистал дело, снова взглянул. Я продолжал молча стоять. Не помню точно, что он меня спрашивал, кажется, задал самые трафаретные вопросы: кто направил в Семинарию, верую ли я, есть ли родственники за границей… Атмосфера была настолько тяжелой, что я вышел отсюда побледневший, с дрожащими ногами, хотя за мной была лишь одна так называемая «вина» — что я жил с 1941

по 1944 год на оккупированной территорий, и родной брат Иван был увезен на работу в Германию. Тогда и это считалось прес-туплением.

В моих воспоминаниях, написанных в один присест отражена лишь чвастичка бывшего. Как оказалось, воспоминания писать не легко — оживают светлые картины прошлог, умчавшегося в вечность, вспоминаются дорогие, любимые лица с которыми много- много связано хорошего и которых здесь уже давно нет. Все это навевает грусть, нагоняет тоску, что- то тяжелое начинает подступать к груди, и перо как -то замедляет свой бег, а затем и вовсе останавливается…

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.