Рождество и поэзия

Вечно радуйся, Дево! Младенца Ты в ночь принесла.
Оснований других не оставлено для упований…

…Матерь Божия! Смилуйся! Сына о том же проси.
В день рожденья Его дай молиться и плакать о каждом!…

Ёлка в больничном коридоре. Белла Ахмадулина

2000 лет назад «Мир, который тысячелетиями был как потерянная овца, стал как овца обретенная… Вечный Бог родился во время. Бесплотный облёкся плотью. Тот, Кто за пределами смерти, из полноты Бытия, из торжествующей полноты жизни вошёл в область смерти; из полноты нетварного бытия Он заключился в узкие, подлинно тюремные рамки падшего мира; будучи вечным, родился во времени, чтобы в этом мире, узком, тесном, оторванном от Бога, жить, показывая нам пример того, как изо дня в день можно отдавать жизнь за своих ближних, и умирает, показывая нам, что и смертью можно явить торжество жизни…Рождество Бога—небывалая, непостижимая радость, в которой—безграничная надежда для всего человечества»,—говорит митрополит Антоний (Сурожский).

…Мыслям, которые необходимо было сохранить как память культуры, человечество издревле стремилось придать форму, лёгкую для запоминания, с помощью системы упорядоченностей, повторяемостей, ритма. Благодаря этому возникает поразительное явление: поэтический текст, составленный из тех же слов, что и непоэтический, оказывается носителем более глубокого содержания. Многие прекрасные стихи, если их переложить прозой, оказываются почти ничего не значащими, ибо их смысл создаётся главным образом самим взаимодействием стихотворной формы со словами. Таким образом, сама стихотворная форма поэтической речи, возникшей как обособление от языка действительности, сигнализирует о выведении художественного мира из рамок обыденной действительности.

Рассматривая тему поэзии сквозь призму духовности очень важно отметить, что поэтический текст занимает больше половины всего объёма Библии: отдельные места Пятикнижия, почти все учительные и пророческие книги Ветхого завета; в Новом Завете к поэтическому жанру в узком смысле слова относятся лишь отдельные гимны: Лк. 1:14-17, 32-33, 35, 46-55,68-79; 2:29-32 и др., но в то же время большинство речений и притч Господа нашего Иисуса Христа, несомненно, носят поэтический характер. И хотя Библия, в отличие от светской литературы, никогда не преследует чисто эстетических целей, для библейской поэтики свойственна необыкновенная выразительность, насыщенность приёмами поэтики, которые служат достижению основной цели—показать, что только в Боге и через Бога человек обретает свою высшую ценность. Становление народа Божия, переживания пророков и псалмопевцев, свет евангельских событий, радостный дух Деяний Апостольских—всё это обладает силой воздействия, которая побеждает дистанцию стран и веков.

Основываясь на поэтике Священного Писания и на лучших образцах античной поэзии, возникали новые формы христианской гимнографии, необходимые в богослужебной практике: тропари, акафисты, каноны… Древнейшим образцом христианского песнотворчества, дошедшим до нас в записанном виде, является гимн «Свете тихий…», употребляемый и поныне. Творения же Романа Сладкопевца (рождественский кондак «Дева днесь Пресущественнаго раждает…» и др.), Андрея Критского (Великий Канон и другие каноны, самогласные стихиры на Рождество Христово и другие праздники), Иоанна Дамаскина (каноны на Пасху, на Рождество Христово и другие праздники) и многих других песнотворцев стали основанием для созидания самобытной древнерусской культуры. Важно отметить, что любая национальная культура заимствует только те элементы чужих культур, к восприятию которых она уже подготовлена всем ходом собственного развития, то есть имеет некий горизонт культурных ожиданий. Таким образом, крещение Руси князем Владимиром в 998 г., явившееся крупнейшим событием в её истории как по своим непосредственным результатам, так и по последствиям, ближайшим и отдалённым, внесло в языческую среду христианское мировоззрение, которое стимулировало духовное развитие, очеловечивало социально-культурную среду. Только принятие христианства позволило русской культуре преодолеть локальную ограниченность и приобрести универсальное измерение. Рассматривая культуру как совокупность положительных ценностей, «негенетическую» память народа, важно отметить, что основной ценностью в русской культуре с принятием христианства становится Христос, и основной особенностью русской духовности является деление мира надвое: или Христос, или антихрист, или рай, или ад и т. д… Православие устанавливает единственно истинную точку зрения на жизнь, что усваивает, хотя и не всегда во всей полноте, и светская русская литература в качестве основной идеи, становясь таким образом православною по духу своему. Главной темой русской литературы становится противоборство двух раздирающих душу и сердце наши стремлений—к сокровищам небесным и сокровищам земным. Задачей и смыслом существования русской литературы изначально было возжигание и поддерживание духовного огня в сердцах человеческих. В свою очередь, русские писатели своё творчество сознавали и сознают как служение пророческое, и отношение к деятелям литературы как к духовным пастырям сохраняется в некоторой мере до сих пор. Наша литература запечатлела религиозный опыт русского человека: и светлый, и тёмный, и спасительный, и опасный для души, опыт веры и опыт безверия. Отражая испытание верой, совершаемое в жизни народа и отдельного человека, которое и есть главное испытание, коему подвержены мы в земной жизни нашей, русская литература часто становится, по мысли Гоголя, «незримой ступенью» ко Христу. При этом необходимо понимать, что сфера литературы и светского искусства вообще ограничена областью души (в системе христианской трихотомии: тело, душа, дух), и лишь в высших своих достижениях искусство может возвыситься до сфер, пограничных с пребыванием духа. В качестве примера можно привести отрывок из романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго»: «…Девушка—обыкновенность, на которую древний мир не обратил бы внимания,—тайно и втихомолку даёт жизнь Младенцу, производит на свет Жизнь, Чудо Жизни, Жизнь Всех, «Живота Всех», как потом его называют. Её роды незаконны не только с точки зрения книжников, как внебрачные. Они противоречат законам природы. Девушка рождает не в силу необходимости, а чудом, по вдохновению. Это то самое вдохновение, на котором Евангелие, противопоставляющее обыкновенности исключительность и будням праздник, хочет построить жизнь, наперекор всякому принуждению.

Какого огромного значения перемена! Каким образом небу (потому что глазами неба надо это оценивать, перед лицом неба, в священной раме единственности всё это совершается)—каким образом небу частное человеческое обстоятельство, с точки зрения древности ничтожное, стало равноценно целому переселению народа?

Что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества, оружием вменённая обязанность жить всей поголовностью, всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое.

Личность, проповедь свободы пришли им на смену. Отдельная человеческая жизнь стала повестью, наполнила своим содержанием пространство Вселенной. Как говорится в одном песнопении на Благовещение, Адам хотел стать Богом и ошибся, не стал им, а теперь Бог становится человеком, чтобы сделать Адама Богом («человек бывает Бог, да Бога Адама соделает»)».

Как писал Гоголь: «Выше того не выдумать, что уже есть в Евангелии».

Евангельское повествование о Рождестве Христовом вдохновило многих русских поэтов (Мея, Плещеева, Есенина, Пастернака, Бродского и многих других) на создание удивительных стихов, подлинных жемчужин русской поэзии. Некоторые из них мы предлогаем вашему вниманию.

  Студент I-го курса МинДС 
Сергей Орлов

Борис Пастернак

Рождественская звезда

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры…
…Всё злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Всё время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие?—спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
— Пришли вознести вам обоим хвалы.
Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звёзды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

                    А. А. Мей

 То были времена чудес,
Сбывались словеса пророка,
Сходили ангелы с небес,
Звезда катилась от Востока.

Мир искупленья ожидал —
И в бедных яслях Вифлеема,
Под песнь хвалебную Эдема,
Младенец дивный воссиял…

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.