Церковь Русская

1 (1)Неисцеленной раной для нашей Матери-Церкви остается разрыв с ней Русской Зарубежной Церкви. Сегодня гость нашего журнала—Глеб Александрович Рар, известный общественный и религиозный деятель русского зарубежья. Его понимание этой проблемы особенно ценно для нас, так как на протяжении многих лет он был непосредственным участником ключевых событий в церковной жизни русской эмиграции.

-Уважаемый Глеб Александрович, сегодня мы хотели бы попросить Вас рассказать о Вашем видении отношений нашей Русской Православной Церкви, Матери-Церкви, с Церковью Зарубежной. Но, сначала, если можно, несколько слов о себе.

-Родился я в Москве, во время Патриарха Тихона, это был еще 1922 год. Потом нас выслали в Прибалтику, где во главе православной епархии был священномученик архиепископ Рижский Иоанн (Поммер), который получил автономию от Святейшего Патриарха Тихона. Во время Второй мировой войны я попал в Германию. Тогда там были только зарубежные церкви. Первое время мы жили в Бреславле (современный Вроцлав), в маленькой русской общине, которую окормлял болгарский священник. Болгары были союзниками немцев, поэтому нас это немного защищало—мы даже могли проводить спевки в болгарском консульстве. Остальное вообще было невозможно в нацистское время. Там я был уже в церковном совете этого маленького прихода. Потом меня забрало гестапо и до конца войны я сидел в лагере Дахау. В апреле 1945 г. нас освободили американцы. Началась жизнь в беженских лагерях. В первом лагере, куда я попал, православных окормлял отец Митрофан Зноско-Боровский. До этого он—еще молодой священник—был настоятелем Николаевской церкви, но бежал, когда наступала советская армия, взяв только икону святителя Николая. Сейчас он глубокий старец, епископ Зарубежной Церкви. Так с тех пор я и попал в ее орбиту. Все время был в ее приходах и считал правильной для себя и для всех русских людей. Многие так считали, потому что она хранила верность русской традиции, всегда заявляла о себе только как о части Русской Церкви. Таких настроений, какие стали проявляться в последнее время у митрополита Виталия, тогда почти не было. Были, конечно, фанатики, но в то время они вели себя тише воды—ниже травы. Я помню случай с профессором Андреевым Иваном Михайловичем. Однажды он читал доклад в Гамбурге, в беженском лагере. Иногда с ним просто что-то случалось, и он становился настоящим фанатиком. Первое время профессор говорил спокойно, но вдруг начал себя, так сказать, подхлестывать, и в конце концов заявил, что когда проходишь по улице мимо храма, где молятся за Патриарха Алексия I, даже креститься нельзя. Тут один старичок, тоже беженец, учитель из Смоленска, говорит ему: «Иван Михайлович, а как же это так? Мы с вами еще год назад были в Риге, там был митрополит Сергий, хранивший верность Москве. И он приглашал разных профессоров читать доклады в зале при кафедральном соборе. Вы же тоже там читали доклады—по благословению митрополита Сергия». Что с Андреевым тогда было! Он просто не знал куда деваться!

Но откуда вырос этот фанатизм? Какими причинами можно его объяснить?

-Я думаю, что это во многом просто черта характера. Андреев был в первых кружках катакомбников в начале 20-х годов. Потом происходило исчезновение этого явления, которое он считал положительным.

-Глеб Александрович, но Вы тоже считали себя преданным Зарубежной Церкви, и эта преданность не заключалась в каком-то отрицании Русской Православной Церкви в СССР?

-Осуждение и отрицание Матери-Церкви для меня и очень многих было совершенно исключено. Когда мы попали в Западную Европу, мой отец написал письмо профессору Николаю Сергеевичу Арсеньеву, которого он знал еще по московскому лицею: «Мы попали за рубеж, не знаем еще, где нам жить, в какой стране, какой церковной юрисдикции держаться». Арсеньев ответил: «Мы считаем политически более правильным курс Зарубежной Церкви, но если у вас рядом есть приход Московской Патриархии, то ходите туда и даже не думайте,—это не ваше мирянское дело». Примерно таким же был ответ одной нашей знакомой—дочери русского адмирала, который до Первой мировой войны смог выкрасть мобилизационные планы германского флота. В свое время она была в сестричестве храма Христа Спасителя. Во время осады Ленинграда эта женщина оказалось в одной из деревень, которую заняли немцы. Те ее эвакуировали куда-то в тыл, там ее нашли родственники-эмигранты, и она попала в Париж. Некоторое время спустя наша знакомая пошла к митрополиту Евлогию спрашивать, как же ей быть, какую юрисдикцию выбрать? Он ей ответил: «Знаете что, это не ваше мирянское дело, это архиерейский грех».

Поэтому это меня тогда сильно не смущало. Нужно было практически служить Русской Церкви и по возможности не отрываться от нее. Например, в Прибалтике так и было при архиепископе Сергии (Воскресенском), когда в храмах сохранялось возношение имени Патриарха Московского. Но в самой Германии это было невозможно, таких церквей не было. Был один приход до 1942 года, но там священник умер, и тогда все прекратилось.

Таким образом, мы полностью оказались в ведении Зарубежной Церкви. Наша семья переезжала много раз. Сначала жили в Северной Германии, в Гамбурге, потом выехали в Марокко, где настоятелем был отец Митрофан Зноско-Боровский. Оттуда я вернулся в Германию на работу в журнале «Посев». Потом нас направили корреспондентами на Дальний Восток—в Японию и на Тайвань. Там мы провели шесть лет, и я изучил, как мог, Японскую Церковь. Потом вернулся в Германию. И нигде не сталкивался с такой позицией осуждения Московского Патриархата. Было очень трудно, когда взошла звезда митрополита Никодима. Одни говорили: «Замечательно— молодой, энергичный»; другие не доверяли: «Подозрительный, наверное, комсомолец переодетый». Например, архиепископ Иоанн (Шаховской) мне говорил тогда, что то, что сейчас появилась плеяда молодых епископов, ставленников Никодима, это или очень хорошо или очень плохо. То есть, с одной стороны, если молодые приходят, то это замечательно, а если это созданная властью структура, то это, конечно, очень плохо.

-Глеб Александрович, а как изменилась позиция Зарубежной Церкви после падения коммунизма и освобождения нашей Церкви?

-Когда начались перемены в России, я, естественно, ожидал, что теперь мы воссоединимся, ведь всегда так говорилось. Возьмите любое выступление какого-нибудь архиерея Зарубежной Церкви: «Мы—неразрывная часть Русской Церкви. Да, сейчас мы не подчиняемся, потому что она в лапах советской власти. Но как только она освободится, мы сразу же соединимся». И вдруг, в 1990-м году, вместо того, чтобы сделать первый шаг в этом направлении, в Канаде созывается архиерейский Собор и на нем решается открывать приходы Зарубежной Церкви в России. Тогда я написал письмо митрополиту Виталию, потом вторично через архиепископа Марка передал письмо с просьбой положить ему на стол. Потом третий раз писал через австралийского епископа Павла. Тот какой-то ответ получил, но мне его не переслал, а написал, что «мы очень уважаем ваш патриотизм, который вас побуждает к точке зрения, что надо воссоединятся, но церковное важнее». Но на самом деле, наоборот, меня тогда побуждал не патриотизм, речь шла именно о «церковном».

-Возвращение к церковному единству?

-Конечно. Моя уверенность в правильности пути Зарубежной Церкви базировалась именно на патриотических аргументах, а не на догматических или канонических. Другого пути нет—думали мы. Единственное, на чем я всегда настаивал, это ни в коем случае не позволять себе, даже внутренне, осуждения. Я помню, как однажды был на одном из собраний франкфуртской русской молодежи. Тогда были какие-то неприятные сведения из России, порочащие церковное руководство. Кто-то опять заявил, что никаких преследований нет, мы живем прекрасно, все свободны. Так бывало время от времени. Спросили меня, как к этому относиться. Я ответил примерно так: следить за всеми фактами надо абсолютно объективно, не давая предварительной оценки, и хранить в памяти, но ни в коем случае не осуждать,—и экспромтом написал такую картину. Вот, например, Вашу маму, не приведи Господь, где-то насилуют, а Вы, узнав об этом, говорите: «Ах! Не хочу иметь с ней ничего общего». Вот эта позиция абсолютно недопустима для любого верующего, но, к сожалению, по этому пути и пошли многие.

Как говорит иеромонах Роман: «Как я ни рад объединяющему общению с Зарубежной Церковью, но мне претит это осуждение с их стороны. Откуда они знают, что мы терпели, они разве переживали то, что мы пережили?» Конечно, не могут и даже не должны осмеливаться судить.

Дальше, в 1991-м году мы с женой поехали на Первый конгресс соотечественников в Москве, который начался в день Преображения и совпал с августовским путчем. Так что путч мы видели своими глазами, некоторые наши друзья, которые там были, даже раздавали ельцинские листовки. Все это мы видели. Была комиссия в Даниловом монастыре для тех участников собора, которые интересовались церковными вопросами, и вот там мы пережили самый пик путча. Собралось человек сто пятьдесят, должны были читать какие-то доклады о том, как возрождать в России братства, но никто не мог слушать, все думали о том, что будет,—пойдут танки или нет. Владыка Кирилл вышел к нам в начале, сказав приветственное слово, потом ушел, извинившись: «Я должен сидеть на телефоне, но буду посылать своих послушников, они вам будут пересказывать происходящее». Проходит некоторое время, прибегает запыхавшийся послушник и говорит, что танки пошли на Белый Дом. Владыка Василий (Родзянко) из Америки встает и говорит: «Братья, давайте молиться». Все бухаются на колени, служится молебен. Потом все рассаживаются на места, пытаются слушать доклады. Открывается снова дверь, вбегает послушник и говорит: «Путчисты сели в машину и уехали на аэродром». Сразу после молебна.

На этом конгрессе я познакомился со Святейшим Патриархом, с митрополитом Кириллом. В последнее наше воскресение мы были в Богоявленском соборе, где Патриарх объявил, что советская власть прекратила существование, и служил по этому поводу благодарственный молебен. Потом я вернулся в Германию, пошел с докладом к архиепископу Марку. Доложил, как все происходило, рассказал, что в последний день пребывания в России мы были в Лавре, исповедовались, причащались, причем сказал это, как само собой разумеющееся. После того, как я закончил, владыка мне говорит: «Вы, как журналист, конечно, имели право там присутствовать, но на будущее должны иметь в виду: вы не должны исповедоваться и причащаться в храмах Московской Патриархии». Я был ошеломлен, но прямо и спокойно ответил: «Владыка, я это указание исполнять не буду». Он повторил еще раз—я опять ответил: «Не буду. И с этого момента я себя больше не считаю членом Зарубежной Церкви и делаю шаг навстречу Русской Церкви в ее полноте». Потом мне доводилось быть в Москве много раз, и постоянно я исповедовался и причащался и в Сретенском, и в Донском монастыре.

-А в Зарубежной Церкви по этому поводу не считают Вас раскольником?

-Считают. Архиепископ Марк мне запретил причащаться. Но я думаю, что для этого не было ни малейших оснований. И когда я в Москве приходил на исповедь, то всегда говорил священнику, что я как бы под запретом. Мне отвечали: «Никто не может вам запретить причащаться в родной Матери-Церкви». Никакого сомнения никто никогда не выражал.

-А церковная общественность Зарубежной Церкви, как она восприняла этот Ваш шаг?

-Это зависело, прежде всего, от принадлежности к тому или иному направлению. У архиепископа Марка большая паства. Его поддерживают старые эмигранты, но в Мюнхене, где когда-то после войны были десятки тысяч русских эмигрантов, их теперь можно перечислить по пальцам одной руки. Есть новые эмигранты. После войны ведь было несколько волн: например, высылали диссидентов, среди которых тоже были православные, потом начали выпускать немцев—опять таки, до 10-15 % из них православные. Так что у владыки Марка очень большой, хороший приход, в смысле истовости богослужения, хорового пения. У него теперь есть и викарий—епископ Агапит. На Пасху в собор собирается около тысячи человек. Но у нас уже некоторое время есть и приход Русской Церкви в Мюнхене, правда, пока без собственного храма. Официально приход открыт при храме-памятнике в Дахау. В Дахау воины российской армии, перед уходом из Германии в 1994 году, поставили бревенчатую часовню в древне-русском шатровом стиле. Там совершается постоянно поминовение усопших, но больше тридцати человек в часовне никак не поместится. Есть церквушка при старом представительстве Московской Патриархии в Мюнхене. Она была переделана из гаража и туда помещается человек пятьдесят. Так что положение наше пока не очень легкое.

-Но все-таки, можно ли сказать, что те верующие, которые могли бы осудить Ваш шаг, составляют совсем небольшой круг?

-Я думаю, что резкое осуждение было только со стороны архиепископа Марка и его круга. Но тем не менее, им придется пересматривать свою позицию. Либо они останутся со своей «правотой», либо с Матерью-Церковью. И действительно, определенные изменения в настроениях происходят. Совсем недавно на московском телевидении проходил круглый стол. Были представители Зарубежной Церкви и представитель Отдела Внешних Церковных Связей Московской Патриархии. Вопрос стоял так: что может измениться после избрания архиепископа Лавра? Много было рассуждений, и вдруг один священник Зарубежной Церкви говорит: «Я не вижу больше никаких причин для того, чтобы не сближаться с Московской Патриархии, конечно, есть много вопросов, но со всеми ими можно разобраться». Был другой священник—Виктор Потапов, настоятель собора в Вашингтоне. Человек относительно молодой, сорок пятого года рождения. Он тоже говорил, что «да, теперь все переменится» и так далее. Хоть это и звучало так, что теперь Москва перед нами покается, но все-таки отношение к Русской Церкви действительно меняется.

-Благодарим, Глеб Александрович. Вы говорили, что такие фанатичные тенденции появились только недавно в связи с деятельностью митрополита Виталия, а до этого Зарубежная Церковь была вполне конструктивно настроена. И в связи с этим мы хотели бы задать вопрос: каково было влияние русских эмигрантов на культуру Западной Европы, в частности, каково было влияние богословского института в Париже, его профессуры?

-Это все были очень крупные величины. Слава Богу, что они не расселились сельскими батюшками где-нибудь в Сербии, а удалось митрополиту Евлогию создать богословский институт. Опять же его за это осуждали. Осуждал митрополит Антоний (Храповицкий) и вообще Зарубежная Церковь: «Как он смел открыть институт без благословения митрополита Антония, без предоставления ему учебной программы?» Дело в том, что средства поступили извне и с условием, чтобы они оставались в руках этой небольшой группы, которым YMCA, Англиканская Церковь доверяют. Еще был один крупный банкир-еврей из России, который тоже дал деньги, но без условий и процентов. Так был создан этот институт. Обратиться за благословением в Сремские Карловцы может и можно было, но этого не сделали по определенной причине. Я думаю, что противились деньгодатели. Упрекают, что там преподавал отец Сергий Булгаков и был деканом. Булгаков развил учение о Софии, осужденное почти всеми. Да, но покажите хоть одну лекцию отца Сергия в институте, где он говорил о Софии. В институте он этого вопроса не затрагивал. Так же как митрополит Антоний (Храповицкий) развил свое учение о Гефсиманском борении как искупительном действии Христа.

-Большое Вам спасибо, Глеб Александрович, что Вы нашли время для беседы с нами. Наши читатели, несомненно, будут рады встрече с человеком, который был непосредственным участником и свидетелем важнейших событий в истории русского церковного зарубежья. Помоги Вам Господи в Ваших трудах и доброго Вам здоровья.

  С Глебом Александровичем Раром беседовали 
диакон Игорь Васько и Армен Мовсесян, 
студенты IV и II курсов МинДС.

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.