Л.Н. Толстой. Символика ухода

1 (1)«Да не будет бегство ваше зимою…» (Мк. 13, 18) Часто человек, всю жизнь откладывая свое обращение к Богу, лишь когда чуствует дыхание вечности, находит в себе желание примириться с Творцом. Лишь бы не было поздно…

Бегство Толстого из Ясной Поляны, за несколько дней до смерти, было символическим раскрытием и завершением всей его жизни.

Даже близкие последователи не знают, как религиозно понять этот факт. «Моя горячая и неизменная любовь к великому учителю жизни,—пишет биограф, — не позволяет мне разбирать и критиковать его посятупок. Преклоняюсь пред величием его подвига. Трудно судить нам, где нужно было проявить более силы самоотвержения: в том, чтобы остаться, или в том, чтобы уйти».

Знаменательна символика этого Ухода.

Толстой ушел всецело и по существу. Его уход никак не был приходом к чему-нибудь. Это был уход, никуда не ведущий, никуда не приведший.

Толстой ушел из Отчего Дома, из Ясной своей Поляны—ясной своей Церкви, с ее зеленеющих русских апостольских просторов.

Он только ушел.

Станция Астапово, где он так неожиданно остался, была символом того, что он остался одиноким и непришедшим. И покинутым, среди мирового внимания, любопытно устремленного на его последние минуты.

Говорят, перед кончиной человек видит, в мгновение ока, всю свою жизнь, со всеми ее грехами и ошибками. Она как бы проносится вне времени пред его духовным взором.

Такое видение всей своей внутренней жизни мог видеть Толстой от 27 октября до 7 ноября 1910 года.

В ночь на 27-е: Всю ночь видит дурные сны (запись дневника).

В ночь на 28-е: Свершается дурная, мучительная явь… Жена в его кабинете ночью что-то перелистывает… Он это слышит.

«Не знаю почему, это вызвало во мне неудержимое отвращение, возмущение. Хотел заснуть, не могу, поворочался около часа, зажег свечу и сел. Отворяется дверь и входит С. А., спрашивает о здоровье… Отвращение и возмущение растет. Задыхаюсь, считаю пульс—97, не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать…»

«Я дрожу при мысли, что она услышит… Ночь—глаза выколи, сбиваюсь с дорожки к флигелю, попадаю в чащу, накалываюсь, стукаюсь о деревья, падаю, теряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь, иду домой, беру шапку и с фонариком добираюсь до конюшни… Я дрожу, ожидая погони…»

Почему-то сразу поехали в Оптину—прежде всего туда, не зная куда ехать, куда бежать.

В Оптиной и Шамордино зароились мысли: не остаться ли где поблизости? Взять избу… «Я бы с удовольствием остался жить там и нес бы самые трудные послушания, только бы меня не заставляли ходить в церковь и креститься»,—сказал он в Шамордино монахине Марии, сестре своей. «С большим аппетитом пообедал и остальной вечер говорил спокойно о предметах посторонних».

С приездом дочери Александры «спокойствие его кончилось» (говорит племянница Оболенская). Решил ехать дальше… В последний вечер пребывания в монастыре «…мы сидели за столом,—вспоминает Александра Львовна,—и смотрели в раскрытую карту, форточка была растворена, я хотела затворить ее. «Оставь,—сказал отец,— жарко. Что это вы смотрите?» «Карту,—сказал Душан Петрович,—коли ехать, то надо знать куда».

«Ну покажите мне».

И мы все, наклонившись над столом, стали совещаться, куда ехать… Предполагали ехать в Новочеркасск…

Были планы ехать в Болгарию или на Кавказ…

Разговаривая так, мы незаметно для себя все более и более увлекались нашим планом и горячо обсуждали его.

Ему вдруг стало неприятно говорить об этом, неприятно, что он вместе с нами увлекся и стал строить планы, забыв свое любимое правило жизни: жить только настоящим.

Об отъезде больше не говорили. Отец только несколько раз тяжело вздыхал и на мой вопросительный взгляд сказал: «Тяжело». У меня сжалось сердце, глядя на него: такой он был грустный и встревоженный в этот вечер, мало говорил, вздыхал и рано ушел спать.

Около 4-х часов утра я услыхала, что кто-то стучит к нам в дверь. Я вскочила и отперла. Передо мной, как несколько дней назад, стоял отец со свечой в руках.

«Одевайся скорее, мы сейчас едем…»

«Не могу описать того состояния ужаса, которое мы испытывали. В первый раз в жизни я почувствовала, что у нас нет пристанища, дома. Накуренный вагон второго класса, чужие и чуждые люди кругом, и нет дома, нет угла, где можно было бы приютиться…»

Дрожащего, лихорадящего, куда-то стремящегося и никуда в сущности не едущего, его вывели под руки из душного, людьми наполненного вагона. И повели в чужую комнату.

Там он стал терять память и заговариваться; произносил непонятные слова. Был очень удивлен, что «в комнате не так все, как он привык».

Его принудительно раздели и положили на кровать.

В этой спальне начальника станции он сделал последнюю запись своего Дневника. Это была потребность привыкшей писать руки.

И—продиктовал последнее свое размышление лихорадочно записавшей дочери.

«Бог есть неограниченное Все, человек есть только ограниченное проявление Его». И сказал: «Больше ничего». Потом пожевал губами, словно обдумывая сказанное, и опять подозвал дочь: «Или еще лучше так: Бог есть то неограниченное Все, чего человек сознает себя ограниченной частью…»

И пролежал несколько дней в жару, вскакивая и торопясь снова куда-то уйти, бежать. Кричал дочери: «Пусти, ты не смеешь меня держать, пусти!» Удержанный силой прибежавших, затихал…

Писал что-то на одеяле пальцем. И все хотел что-то диктовать, высказать, и просил прочесть то, что он уже продиктовал… а этого не было… Ничего не было записано, ибо ничего не было сказано. А он волновался, требовал непременно, чтобы прочитали его мысли. А мысли эти были лишь его воображением. И чтобы успокоить его—открыли книгу общечеловеческих мудрых изречений и прочли что-то из Канта, Марка Аврелия, Шиллера. И он успокоился, поверив, что это—его.

Потом все говорил: «Искать, все время искать».

И—«удрать, удрать…»

Метался, страдал, задыхался, раздражался… Врачи кололи его, поддерживая угасающую жизнь. Он видел какие-то несуществующие лица…

Ученики его ограждали от мира и от жены, с которой он прожил 48 лет, и от сыновей, которые приехали с матерью, за пять дней до кончины.

В накуренном станционном буфете журналисты, собравшиеся, как вороны, на его смерть, пили пиво, закусывали холодной ветчиной, обсуждали политические события и ловили подробности его умирания.

Ученики дежурили около него, и несколько врачей окружали его…

Софья Андреевна, жившая с сыновьями в вагоне на запасных путях, ходила около домика, издали заглядывала в отпиравшуюся дверь и пыталась прильнуть к окну…

Из Оптиной пустыни приехал старец игумен Варсонофий. В опубликованных за границей воспоминаниях «Об оптинских старцах» обрисовывается с достаточной ясностью портрет этого, чудесно призванного Богом из офицеров генерального штаба в иночество, человека. Это был старец, имевший редкие духовные дары.

Приехав, он попросил у Александры Львовны разрешение повидать ее. Александра Львовна ответила запиской: «Простите, батюшка, что не исполняю Вашей просьбы и не прихожу побеседовать с Вами. Я в данное время не могу отойти от больного отца, которому поминутно могу быть нужна». И сообщала о единогласном решении всех семейных и предписании докторов—ничего не «предлагать» отцу и не «насиловать его волю».

1 (1)О. Варсонофий тотчас же ответил, что он благодарен графине Александре Львовне за письмо, в котором она пишет, что воля ее родителя для нее и для всей семьи поставляется на первом плане. Но сообщает, что граф выразил сестре своей, монахине матери Марии желание «видеть нас и беседовать с нами, чтобы обрести желанный покой душе своей, и глубоко скорбел, что желание его не исполнилось». Потому он просит ее «не отказать сообщить графу» о его прибытии в Астапово. И так заканчивает свое письмо: «И если он пожелает видеть меня, хоть на 2-3 минуты, то я немедленно приду к нему. В случае же отрицательного ответа со стороны графа я возвращусь в Оптину пустынь, предавши это дело воле Божией…»

«На это письмо игумена Варсонофия я уже не ответила. Да мне было и не до того»,—пишет в своих воспоминаниях Александра Львовна.

Толстой умер очень скоро после этого.

Жену к нему пустили только во время его последней агонии. Дочь просила ее ни в чем не выдавать своего присутствия. Она села на стульчик около хрипящего его тела, беспомощно шептала слова любви и—единственная из всех, окружавших Толстого в эти дни,—крестила его.

   Архиепископ Иоанн (Шаховской)

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.