Врата в Великий Пост

1 (1)Православие—это удивительная религия, это странная религия, понятная только для тех немногих, которые действительно, по словам Серафима Роуза, смогли ощутить ее «аромат». Даже большинство православных не знают его, за исключением коротких и нечастых мгновений, когда в душе мелькнет благодатный лучик, и она что-то почувствует… и скоро забудет о том божественном мире, который ей открылся…

Я думаю, что Православие «пахнет» весной, ее светлостью, радостью и легкостью. И не случайно Великий Пост—это весенний пост, и в прямом, и в переносном смысле. Дело тут совсем не в недостатке пищи и витаминов, которые съедены за год. Пост ведь не в физиологии, и цель его—не в освобождении от телесной природы, и тем более не в очищении организма от накопившихся шлаков. Не нужно играть на понижение и забывать, что весна—это состояние души, даже духа. А пост—это путь к радости, к легкости, путь к той чистоте, которая рождает нас вновь, делает другими, нет,—скорее, возвращает нас к самим себе и заставляет вспомнить, что мои грехи, такие любимые и близкие,—это не «я», это часть той стены, которая стоит между нами. Да, и к колючей проволоке над бетонным забором можно привыкнуть, но это—ненормально. Я помню своего друга-студента, который всегда с нетерпением ожидал Великого Поста. Он уже заранее радовался и не понимал, как можно не любить поста, ожидать его с унылым, затаенным раздражением. Конечно, студент—это особое состояние, благодатное. Недаром такой светлой и тихой радостью напоено чеховское творение «Студент». Леонид Пантелеев вспоминал, как он читал его своим маленьким детям перед Евангелием, чтобы оно им было понятнее. Может быть, в этом случае «студенческая благодать» открывает нам ту норму, которая дается Богом, сразу и даром, или добывается кровью и потом. Ведь эта радость ожидания поста приходит только к тому, кто не успел нагрузить душу обидами, мелочностью, злобой, теми мелкими и крупными грехами и грешками, которые камнями ложатся на нашу душу и с невыносимой тяжестью сжимают наше тоскующее сердце. Церковь понимает, как мало таких людей, которые от юности своей стремились к свету и радости. Поэтому и приходим мы перед началом Поста в храм, чтобы просить прощения у своих ближних за всю ту боль, которую мы им причинили, приходим просить прощения у Бога. В этот день мы сами прощаем всем, не ожидая, что нас будут просить об этом. И может быть, самое важное,—мы прощаем Бога, на Которого постоянно ропщем—ведь Он так нечасто исполняет наши желания. И обстоятельства нашей жизни уже не становятся для нас источником сомнения и обиды на Него.

Кто-то сказал, что прощение абсурдно в наших условиях, когда вокруг все наполнено разделением и борьбой, и прощать—значит незаконно претендовать на экстерриториальность в этом падшем и гордом мире. Прощение, полное и окончательное, раздавит человека, выбьет почву из под ног и отнимет последний шанс на место под солнцем. Оно приведет его ко кресту, который всегда будет «иудеем соблазн, эллином же безумие» (1 Кор. 1, 23). Но нам ли бояться креста, хотя его понимание выше наших сил и возможностей? Если прощение—это крест, то, значит, простить можно только Христом и после Христа. Вне нашего Господа абсурд остается абсурдом, он ни во что не разрешается и никуда не ведет, разве только к совершенному отчаянию, которое испытывает человек перед бессмысленностью мира.

1 (1)Не случайно именно покаяние, возможность прощать и быть прощенным так раздражает «внешних», особенно тех, кто уже вкусил плодов «восточной» мудрости в западной обработке. Но возможность покаяния—не случайный момент в христианстве, без покаяния христианства просто нет. Без прощения Православие превращается или в ересь (а в корне всякой ереси—невозможность быть прощенным), или в язычество. Именно поэтому так часто пишут о несовместимости Православия с теософией. Для теософа покаяние—это не просто глупость или корыстная выдумка официальной Церкви. Для него это—ложная цель. «Религиозно настроенный христианин,—писал ученик Е. Рерих А.Клизовский,—может молиться своему Богу хоть с утра до вечера, может каяться в своих грехах хотя бы каждый день, может разбить себе лоб, кладя земные поклоны, но он не изменит этим своей судьбы ни на йоту». И здесь есть своя жесткая логика и последовательность. Вне христианства прощение онтологически невозможно, оно метафизическибезосновательно. Если миром правит закон кармы или слепой, но разумный и справедливый рок, то некому прощать и не у кого просить прощения. Ты, конечно, можешь простить, но этим сделаешь добро только самому себе—то зло, которое сделал тебе другой, уже стало частью его кармы, его судьбы, и оно по закону бумеранга ударит его, даже если он слезами омыл свою душу.

Но стоит ли нам быть такими категоричными, особенно в современную эпоху всеобщего диалога и духовного «безграничья»? Есть вещи, которые нужно договаривать до конца, чтобы человек не потерял способность и вкус к свободе. Прощение и нравственное возрождение существуют, потому что есть Христос, и Он первый простил нас, есть Его Церковь, которая жива Христовой смертью и воскресением и может прощать Его именем и властью. А еще мы можем прощать благодаря тому духовному закону, по которому прощенные грехи ложатся на того, кто подарил прощение. В духовном мире действительно происходят радикальные изменения—с человека падает тяжкое бремя, но часто падает на того, кто это бремя согласится взять на себя, сказав «прощаю». Здесь нет места беспредметному благодушию и равнодушию к реальным проблемам и болезням нашего бытия, как это часто хотят видеть в христианском отношении к миру. Именно поэтому святые отцы говорили, что прощать друг друга—это большее чудо, чем творение неба и земли, а молиться за человека—это все равно, что кровь проливать. Ведь простить, по-настоящему простить,—значит поступить подобно Христу, то есть простить до конца. Не отдельные обиды избранных людей, но всем и все… Конечно, по-человечески это невозможно. Я не могу простить до конца, это выше моих сил и моего понимания. Но именно поэтому прощение и называют чудом. А кто скажет, что чудес не бывает?

1 (1)Вся беда нашего мира—в постоянной вражде и радикальном разделении. Человек был создан по образу Троичного Бога, в Котором существование «Трех» свободных Личностей (кавычки здесь не случайны) не отрицает самого сущностного, самого тесного и абсолютно нераздельного Единства. Бытие Бога, глубоко личностное по своему характеру, немыслимо без любви, без общения, без принятия «другого» до неслиянного единства с ним. Поэтому Бог не может быть не-Троицей. В противном случае в Нем просто не было бы любви. Именно здесь лежит ключ к пониманию человеческой природы: «Нехорошо человеку быть одному» (Быт. 2, 18). Подлинная, актуальная личность—это та, которая всегда открыта навстречу «другому», которая не замыкается в себе, не ищет своего, но связана с другими людьми, подобно как Отец «связан» с Сыном и Духом. Мы, наверное, не чувствуем той истины, которая открыта для нас святоотеческой мудростью и прозвучала уже и в западной философской мысли. Личность, а значит свобода, не существует вне общения, вне «другого», которым может быть Бог, окружающий мир и любой человек, встретившийся нам на пути. Сущность зла, обезличивающего и обесценивающего мир,—в разделении, в раздроблении единого человечества на самозамкнутые и самодостаточные индивиды. Кто-то из святых отцов предложил замечательный по своей наглядности образ грехопадения: Адам, согрешив, разбился, и в нем разбилось все человечество, разлетевшись на кусочки. Страшно признать, что корень этого разделения—в нас самих. И наши ссоры, наша нелюбовь и обиды—это проявление того зла, которое пронизывает мир, закрывает нам глаза и прячет нас от света. Технический прогресс, культура, все те искусственные подпорки, которые поддерживают жизнь человечества, не спасут нас от того последнего разделения, после которого напряженность нашего бытия будет слишком близка к нулю. Двигаться, расти можно только к Богу, в противоположном направлении можно лишь падать. Но стремясь к Богу, мы, согласно образному сравнению преподобного Макария Великого, необходимо приближаемся друг к другу, подобно тому как точки, расположенные на окружности, приближаясь к ее центру, сокращают расстояние между собой. Но люди—это не математические точки. Они могут не хотеть, не желать покидать своей уютной самодостаточности. И в этом случае они никогда не соединятся с Богом, потому что достигнуть единства с Ним можно только став единосущными друг другу. Но единосущие—это самопожертвование любви, поэтому так естественно для Бога—жертвовать. Само Его существование—это жертва, жертва для «Другого». Значит, полнота бытия немыслима без жертвы, и альтернатива здесь только одна… У Пастернака в его «Докторе Живаго» есть замечательный образ. Наше сознание подобно свету фар, оно должно освящать путь; но этот же свет, направленный вовнутрь, разрушает. Да, прощение—это жертва, потому что простить—значит покинуть свою самодостаточность. По-настоящему простить невыносимо тяжело. Слишком много уже в мире накопилось страданий и вины, чтобы можно было разобраться, кто в чем виноват и кому за что держать ответ. Кто виноват, и что теперь делать? — опять знакомые вопросы, от которых все устали.

А нужно ли их ставить? Прощеное воскресение—это день, когда об этих вопросах можно и нужно забыть. Но как это все-таки сложно! Я помню, как одна женщина с удивлением и негодованием возмущалась словами старца Зосимы из «Братьев Карамазовых»: «Каждый из нас за всех и за все виноват»,—«Почему я виновата, перед кем виновата?» И ее возмущение понятно—до таких слов действительно необходимо дорасти. Чтобы их искренне принять, нужно быть святым. А пока мы не святые, на проклятые вопросы Ивана Карамазова не будет ответа. Господь просит у нас малого—простить и попросить прощения у тех, кто рядом. Но вот и это оказывается нелегко. Митрополит Антоний Сурожский говорил, что чаще всего только после смерти близкого человека мы понимаем, как много он для нас значил и как мало мы для него сделали, как недостаточно любили. В этот момент и наступает прозрение,—нам порой до слез хочется просить прощения и быть прощенными. И удивительно, что даже сейчас это не поздно, ведь наш Бог не есть Бог мертвых, но живых, а, значит, у Него—все живы.

На Афоне есть такая традиция—если человек не хочет простить своего ближнего, он, повторяя молитву «Отче наш», не должен произносить прошение «и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Эта главная молитва, которой научил нас Сам Господь, таким образом просто лишается смысла. И человек понимает,—без прощения лишена смысла и его вера, потому что без молитвы какой он христианин?

Церковь не требует от человека невозможного, как не требует Господь от нас завтра же стать святыми и всех простить. Смысл поста в том, чтобы хотя бы чуть-чуть продвинуться на пути духовной жизни, немножко стать чище, добрее, серьезнее. Тогда каждый Великий Пост будет не данью традиции, не заплаченным налогом, но еще одной ступенью навстречу Богу и друг другу. Поэтому и входим мы в пост через Прощеное воскресение, чтобы еще раз попробовать закрыть глаза на очевидное и сказать миру, что «ночь прошла, а день приблизился» (Рим. 13, 12), что наша нелюбовь и взаимное раздражение—это неправда, мираж, который сегодня здесь, в храме, перестал закрывать от нас подлинную реальность. И пускай у людей захватит дух от той вечной весенней радости, которая тихо, но так ощутимо веет от каждого, кто простил и был прощен.

    Диакон Игорь Васько,
студент IV курса МинДС

Рекомендуем

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.

Издательство Минской духовной семинарии выпустило сборник материалов XVIII Семинара студентов ВУЗов Беларуси

Форум проходил 13-14 декабря 2019 года на базе Минской духовной семинарии в Жировичах. Издание ориентировано на всех, кто интересуется вопросами белорусской конфессиональной истории и богословия.