Большая вещь-сама себе приют

1 (1)3-4 марта 2003 года по инициативе и организационной поддержке Международного общественного объединения «Христианский образовательный центр им. свв. Мефодия и Кирилла» и Богословского факультета Европейского Гуманитарного Университета были проведены вторые чтения, посвященные памяти белорусского мыслителя Инны Войцкой. В рамках этих чтений московской поэтессе Ольге Александровне Седаковой было присуждено звание доктора Honoris causa. «Аксиос!», Ольга Александровна!

О.А.Седакова пишет стихи с самого раннего детства. Ее творчество—это пример бережного отношения к поэтической традиции. Она обращается и к древности, и к современности, к творцам западной и восточной культур и при этом сохраняет трезвое, ответственное отношение к своему слову. Мы предлагаем Вашему вниманию приветствие академика С.С.Аверинцева, означающее некоторые важные мотивы творчества поэта, а также несколько стихотворений самой Ольги Седаковой. С речью О.А.Седаковой и материалами чтений, посвященных Инне Войцкой, можно будет ознакомиться в отдельном сборнике, готовящемся к изданию Христианским Образовательным Центром.

Метафизическая поэзия как поэзия изумления

Высокопреосвященнейший Владыко, глубокоуважаемая Ольга Александровна, глубокоуважаемые коллеги,

Все мы помним слова того самого Аристотеля, которого в Средние Века называли просто Философом, о том, какое состояние души, по его мнению, наиболее приличествует философу—то есть, по этимологическому смыслу, любителю и искателю Мудрости: это состояние—изумление, to thaumazestai. Любомудр—тот, у кого все удары жизни не могут истребить способности к изумлению.

Поэзия Ольги Седаковой достойна именования метафизической не потому, что у нее имеются так называемые «философские темы» или «философские мотивы»,—но потому, что поэзия эта от начала до конца живет именно изумлением. Это очевидно для каждого, имеющего уши, чтобы слышать, в каждом forte fortissimo ее музыки:

  Ты развернешься в расширенном
сердце страданья,
дикий шиповник,
о, ранящий сад мирозданья!..

Или еще:

 …О, какое горе,
о, какое горе, полное до дна!

При том, как раз тема изумления, заметим a propos, решительно препятствует таким всплескам силы звука переходить в тривиальную громкоголосость, в музыкальный шум, хуже того, в ораторский выкрик и взмах рукой—от чего Седакова оберегает свой стих пуще всего.

Но вовсе уж предел (и запредельность!) изумления выражаются, естественно, в pianissimo:

 …Сделай, как камень
отграненный,
и потеряй из перстня
на песке пустыни. […]
И никто бы его не видел,
Только свет внутри и свет снаружи.

Или еще:

  А свет играет, как дети,
Малые дети и ручные звери.
…Жизнь ведь-небольшая вещица:
вся, бывает, соберется
на мизинце, на конце ресницы,-а смерть кругом нее, как море.

Читатель стихов, да и прозы Ольги Седаковой снова и снова встречает у нее слова, прямо называющие тему изумления. Любитель статистики мог бы заняться подсчетом частоты слов вроде «странный».

  …Странное, странное дело,
почему огонь горит на свете,
почему мы полночи боимся
и бывает ли кто счастливым?..

Вот мы раскрываем наугад «Стансы», и глаза наши ловят в начале одной из строф:

  Как странно: быть, не быть,
потом начать
Немного быть…

Или так:

  И меня удивило:
как спокойны воды,
как знакомо небо,
как медленно плывет джонка в каменных берегах…

Или еще, из уже цитированного выше стихотворения про Варлаама и Иосафа:

  …Его шлют недоуменный плач
превратить во вздох благоуханный
о прекрасной,
о престранной
родине, сверкнувшей из прорех
жизни ненадежной, бесталанной,
как в лачуге подземельной смех…

Еще в «Диком шиповнике» было стихотворение, озаглавленное «Странное путешествие». (Профессионально искушенное по части церковнославянской языковой материи воображение Ольги Александровны, разумеется, живо ощущает связь между лексемами странный и странник, так что путешествию, т.е. странствию, и приличествует быть par excellence странным—но ведь в мiре сем все люди по своему уделу человеческому суть странники на земле, ср. Псалом 118, ст. 19, так что и самая жизнь наша именуется странствием житейским).

Ориентируясь на неподвижные звезды, на примеры Данте и Рильке, продолжая традиции русской метафизической лирики вплоть до Заболоцкого включительно, Ольга Седакова выбрала твердую верность аристотелевскому принципу философского изумления в такое время, когда все усилия теоретиков и практиков т.н. постмодерна направлены на то, чтобы окончательно и бесповоротно изгнать последнее воспоминание о реальности, стоящей за словами Философа. Она отлично понимает, на что идет. В ее докладе о постмодернистском образе человека на международном симпозиуме в Ферраре (май 1999 года), имеющем характерное название «No Soul Any More» («При условии отсутствия души») она констатировала: «Внутренней темой постмодернизма остается обделенность экстазом». Речь идет, по ее точному слову, не просто о факте обделенности, но о теме, более того, о неуклонно проводимом проэкте. «Я полагаю, что постмодернистский образ «нас» и «наших дней» ни в коем случае не реалистичен: он отнюдь не описывает феномены, он проэктирует их». Перед лицом этого проэкта последовательная тематизация тихого «экстаза» аристотелевского thaumazetai превращается в акт незаурядной отваги. Дай Бог сил тому, кто его избирает! Обсуждая положение христианства в современном мире Седакова как-то, помнится, употребила формулу: «гонение равнодушием»; конечно, это не львы и тигры на арене Колизея, однако опыт показывает, что на наших современников перспектива и такого гонения действует, да еще как! Так что о мужестве я говорю вполне всерьез.

Ольга Александровна сумела найти слова похвалы Пушкину за то, что он при всей свойственной его отношениям с читателем технике иронии был «в области отношений с Музой доверчив и благоговеен, как никто». Доверчивая серьезность отношения к своей Музе, наверное, никогда не была делом уж вовсе неопасным; но в наше время подобное поведение особенно резко вступает в противоречие с духом времени.

Тем в большей степени я рад низким поклоном приветствовать виновницу сегодняшнего торжества.

   Сергей Аверинцев

 ***

  Памяти отца Александра Меня

  Отче Александр, никто не знает
здесь о том, что там.
Вряд ли кто-то называет
то, что сердце забывает,
как назвать,
каким словам
сделаться без звука, без сказанья,
как открытая рука…
Вашей радости названье
выглянет, как солнце в облака:

это называется любовью,
для которой нет чужих.
Врач, стоящий в изголовье,
пламя нежного здоровья
он зажег уже в больных.
Ливень не зальет,
и ветер не задует,
не затопчет человек.
И не так он страшен, как малюют,
этот мир и этот век.

  Пятые станcы

  Минуту, жизнь, зачем тебе
спешить?
Еще успеешь ты мне рот зашить
железной ниткой.
Смилуйся, позволь
раз или два использовать пароль:
«Большая вещь—сама себе приют»,
она споет, когда нас отпоют-
и говорят прекрасней. Но теперь
полуденной красы ночная дверь
раскрыта настежь; глубоко в горах
огонь созвездий, ангел и монах
при собственной свече из глубины
вычитывают образы вины…
Большая вещь—утрата из утрат.
Скажу ли? Взгляд
в медиоланский сад:
Приструнен слух; на опытных
струнах
Играет страх; одушевленный прах,
Как бабочка глядит свою свечу:
—Я не хочу быть тем, что я хочу!—
И будущее катится c трудом
В огромный дом, секретный водоем…

     Материал подготовил Армен Мовсесян,
студент II курса МинДС

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.