Джонни Коуи—православный англичанин

1 (1)Эта беседа состоялась в ноябре 1997 года в знаменитом Оксфорде. Я приехал брать интервью у православного епископа-англичанина о его пути к вере. Мы немного поговорили, а потом он неожиданно сказал: «Я, конечно, могу еще Вам рассказывать о своем приходе к Православию. Но знаете, мне кажется, Вам гораздо интереснее было бы поговорить с Джонни. Правда, он такой человек своеобразный… Он может Вам показаться немного необычным, но я очень надеюсь, что он Вам понравится». Честно признаюсь, когда я брал адрес, в голове мелькнула мысль: «Что же такого необычного может быть в этой «доброй старой Англии»? Вот помню в Америке, когда панки становились монахами,—это да! А тут…» Но я оказался неправ. А впрочем, судите сами…

Я был коммунистом

—Меня зовут Джонни. Мне 34 года. Уже 10 лет я работаю медбратом в психиатрической клинике. Я стал православным три года назад, предварительно пройдя необходимую катехизацию. До этого я не принадлежал ни к какой другой церковной традиции. Я был атеистом, причем очень злобно настроенным против Церкви.

—И все же ты стал православным? Почему? Почему не англиканином или католиком?

—Довольно продолжительное время я вообще-то был… коммунистом. Не членом коммунистической партии. Просто был очень серьезно вовлечен в политическую жизнь. Тогда я симпатизировал старому советскому режиму. Но постепенно я стал разочаровываться в действенности политики.

Дело в том, что меня особо влекли политические конфликты. Я принимал участие в забастовках шахтеров и вообще довольно сильно был связан с их борьбой за свои права. В этой борьбе было много жесткости, даже жестокости. Я начал понимать, что постепенно становлюсь каким-то… точнее, что такая жизнь нечто со мной делала.

Все больше и больше я ощущал себя человеком, окруженным врагами. Насилие, конфликты—казалось, что нет других способов достижения любой цели.

Когда в мире начался кризис социализма, а в нашей стране все попытки добиться чего-либо окончились неудачей, мне стало ясно, что я только больше озлобляюсь, зацикливаюсь на самом себе. Но ведь я же начал заниматься политикой из-за причин моральных, меня волновали судьбы людей, мир на земле!.. А в итоге я стал ожесточенным и очень одиноким человеком. Это был кризис. Глубокий нравственный кризис.

Я тогда работал медбратом. Мне приходилось ухаживать за больными с тяжелейшими физическими и психическими расстройствами. Наблюдая их жизнь, я перестал довольствоваться рациональными объяснениями того, что значит быть человеком. Мне было ясно, что мои пациенты—такие же люди, как и я. Хотя у них отсутствовали все «признаки человечности»: какие-либо внешние проявления интеллекта, возможность приносить видимую пользу обществу. Я понял, что можно любить людей и быть в ответ любимым людьми… В общем, понятие «человечность» очень трудно объяснить словами. Так постепенно во мне развилось убеждение в СВЯТОСТИ жизни. Особенно человеческой жизни—«личностности», если угодно. Это новое видение жизни не вписывалось в мою прежнюю философию, от чего я сильно мучился…

А однажды мне нужно было отвести больного на службу в часовню при больнице. Это была часовня англиканской церкви…

—Он сам попросил отвести его?

—Да. Мне приходилось выполнять разную работу, в том числе и ухаживать за престарелыми…

Что я натворил?!..

Мы пошли в часовню. Шла короткая англиканская служба. Поскольку часовня находилась при больнице, то священник сам подходил с Причастием к больным, а не больные к нему. Я просидел всю службу.

И до того случая богослужения почему-то притягивали меня—к моему великому сожалению—ведь я по-прежнему «философски понимал», что все это ужасно, все это какой-то фокус-покус, надувательство, нонсенс, нечто реакционное и т.д.! Правое крыло, одним словом… Поэтому в церковь я попадал только когда приводил туда людей. И всегда что-то чувствовал…

Но на этот раз служба с ее проповедями о пастыре, ведущем овец к пастбищу и источнику воды, с особенным «богослужебным» языком—все это как-то сильно подействовало на меня. У меня возникло желание попробовать воду из этого источника, оказаться на этом пастбище. Мне был нужен пастырь, который бы заботился обо мне. Эмоционально это было очень сильное чувство…

Священник вышел с Чашей. И я… причастился раньше, чем понял, что же происходит (надо сказать, что в Англиканской Церкви довольно нестрого подходят к принятию Причастия, там причаститься проще). В тот момент не подойти казалось ужасно неправильным.

Но я это сделал и запутался еще сильнее. В голове крутились мысли: «Что я натворил? Я ведь не член церкви. Я даже не верю в Бога. И я причастился. Что это значит? Я причастился? Или просто выпил вина? Не совершил ли я чего-то ужасного, богохульного?» Я расстроился, не знал, что делать дальше.

Тогда я решил, что должен поговорить со священником.

До того случая я жил по принципу «или все или ничего», т.е. был человеком, энергично бросающимся на всякое дело, за которое брался. Даже будучи атеистом я не мог принять, что Причастие—всего лишь символ единства христиан. Или это Истина, или все эти символы—ничего не значащая ерунда. Или Христос—Сын Бога, и Причастие есть Его Тело и Кровь, или это все просто легенда. Причем довольно глупая.

Мне нужно было знать наверняка—я не мог находиться «где-то посередине». И если уж я выпил из Чаши, то должен был знать, что я выпил! Это ничто или это все?

Я знал, что не добьюсь четкого ответа от большинства англиканских священников. Я позвонил в католический мужской монастырь. Сказал, что мне нужно поговорить со священником. По телефону ответили: «Мы вышлем Вам бланк и сможем устроить для Вас встречу со священником»…

—Почему ты позвонил католическому священнику, а не какому-нибудь другому?

—Знаешь, мне нужно было во многом разобраться. Тогда я не знал, как это называется (сейчас я понимаю, что это—Апостольская традиция), но чувствовал, что должна быть одна Церковь. Я понял это внезапно и сразу. Может быть, это звучит не очень правдоподобно. Но тогда я думал так: если я причастился, то это имеет отношение ко мне и к Церкви. Но где эта Церковь? Я считал, что это должна быть римско-католическая церковь.

Итак, мне должны были назначить встречу со священником. Я чувствовал, что теряю самообладание. Я думал, мне скажут: «Никуда не уходите, мы сейчас пошлем к Вам монаха». Что-то вроде этого. Я думал, что придет такой человек, с крестом, все объяснит—и порядок. Но получилось иначе.

Я рассказал о своих проблемах другу-католику. Он ответил: «Ты знаешь, я уже некоторое время готовлюсь перейти в Православие и скоро должен идти на встречу с епископом Православной Церкви». (Это было для меня полной неожиданностью, мой друг никогда ничего такого мне не говорил.) «Ты поговори с епископом. Не нужен тебе визит в монастырь. Просто позвони епископу и повидайся с ним».

Так я позвонил владыке Василию. Он пригласил меня к себе, и на следующий день я уже был у него. Заливаясь слезами, я говорил ему: «Я сделал что-то ужасное. Я принял Причастие, но я даже не верю в Бога! Я совсем запутался и не понимаю, что творится с моей душой. Мне нужно, чтобы Вы мне объяснили, что происходит». Тогда он сказал:

—Так ты не веришь в Бога?

—Не верю. В этом-то и весь ужас.

—Но ты же веришь!

—Что Вы имеете в виду?

—Если бы ты не верил в Бога, тебя бы это не мучило.

—Вы думаете, что я верю в Бога?

—Похоже, что да.

  Беседовал Владимир Легойда
Перевод с английского
Инны Мельниковой
Опубликовано в журнале «ФОМА» №6

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.