Неузнанность Бога — главная угроза миру

1 (1)На гравюре немецкого художника-экспрессиониста Карла Шмидта-Ротлуффа «Путь в Эммаус» (1918 г.) по обе стороны от неузнанного Христа в полном отчаянии бредут его ученики. Позади, над дорогой, висит безнадежное черное солнце—знак Голгофы без грядущего воскресения. Фигуры учеников обреченно движутся в бессмысленности разворачиваемого полотна дороги—отсутствие цели, отсутствие свободы, человеческое лицо заменено маской. Своим искусством, философией, действием современный мир провозглашает «смерть Бога».

«Смерть Бога» как пафос современного мира

Жить во времена «смерти Бога»—тяжелая для человека ноша, рождающая трагический отклик в его действиях. Попытка полного осмысления жизни в пространстве «смерти Бога» для Ницше обернулась крахом его философствования и безумием. Спектр выводов из идеи «смерти Бога» размещался между вседозволенностью, идеологией тоталитаризма, с одной стороны, и сопротивлением угнетению человеческой личности, апологией человеческих отношений любви, взыскания высшего источника для таких отношений—c другой. В качестве примера позиции отстаивания человеческой свободы под знаком «смерти Бога» упомянем Дитриха Бонхеффера, протестантского пастора, для которого апостольство в безрелигиозном мире мыслилось как «жизнь соучастия в бессилии Бога в мире», как «соучастие в бессилии и страдании другого человека».

Во времена осуществления попытки полного «расчеловечивания мира», тотальной несвободы голос Дитриха Бонхеффера поведал о существовании для христианина и каждого человека источника неслыханного оптимизма—креста на Голгофе. Оптимизм мученичества и Голгофы как источника, хранящего человека и его достоинство, единит современный мир с Европой ранних христиан.

Единство мученичества как преодоление рсчеловеченности мира

Человеческая личность, ее целостность, свобода и преодоление человеческой разобщенности—главное, что находится под постоянной угрозой в современном мире,—создано христианской цивилизацией. Начиная с античного предчувствия личностной сущности человека, европейская культура вся есть культура личности. Переживание личности—внутреннее самоощущение европейской культуры даже тогда, когда она как может далеко уходит от осознания источника личностного в человеке.

Тому, что есть личность человека, христианство обучает путем построения личных отношений с Богом. «Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода. Мы же все открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа» (2 Кор. 3, 17, 18).

Церковь осуществления личности мы видим у подножия Голгофского креста, личной жертвы как «человеческого образца», «единственного языка, на котором Церковь может говорить с обесчеловеченным современником» (так развивает мысль Дитриха Бонхеффера православный историк религии Анна Шмаина-Великанова).

В посланиях Игнатия Богоносца, первого неиудейского по происхождению христианского автора, вполне вероятно получившего греческое образование, большое место занимает тема единения в личной жертве. Единение—один из критериев подлинной жизни в Боге: «Бог обещает нам единение, которое есть Сам Он» (Трал. XI). На глубоком понимании мистической сущности единения и единомыслия («Если молитва двоих имеет великую силу, то сколько сильнее молитва епископа и целой Церкви» (Еф. V)) строится его учение о Церкви, сердцем которой является евхаристия: «Старайтесь иметь одну евхаристию. Ибо одна плоть Господа, один жертвенник, как и один епископ» (Фил. IV). Понимание евхаристии во все времена было очень жизненным. Причастная чаша—это путь к соучастию в страстях: «Оставьте меня быть пищею зверям и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия, пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым» (Рим. IV).

В своих коротких посланиях Игнатий Богоносец объяснил жажду мученичества стремлением к подлинности так по-гречески, почти по «Государству» Платона: « …чтобы я не говорил, но и желал, чтобы не назывался только христианином, но и был в самом деле… и только тогда могу быть истинно верным, когда мир не будет более видеть меня» (Рим. III).

В этих посланиях мы находим важнейшие черты позднейшей европейской духовной жизни. Свидетельствуемое кровью мучеников единение человеческой личности со Христом узнается и сохраняется через мучеников в явленности страдающего Спасителя. Духовное единство Европы, основывающееся на единстве мученического свидетельства,—ответ на угрозу «обезличить» современный мир.

Угроза праву: неузнанность в творении Творца

Единство мученического опыта ранних христиан и мучеников XX века свидетельствует о существовании в мире правды как дара Божия. Юридическое право в этом смысле предстает для нас как сотруженичество человека в сохранении Божия дара.

Творение—это дар Творца, неожиданный и не до конца постигаемый. Впрочем, творческая деятельность человека удивительна, потому что в ней проявляется разумность Божия устроения и дар Бога человеку.

В умилительной (поскольку пронизанной удивленной радостью и благодарностью) и одновременно величественной (поскольку человек на редкость умеренно и мудро описывает место своего существования) песне 103 псалма при описании мироздания есть слова и о сотруженичестве человека:

5 ты поставил землю на твердых основах: не поколеблется она во веки и веки.6 Бездною, как одеянием, покрыл Ты ее, на горах стоят воды… 8 Восходят на горы и нисходят в долины, на место, которое Ты назначил для них. 9 Ты положил предел, которого не перейдут, и не возвратятся покрыть землю. 10 Ты послал источники в долины: между горами текут /воды/…14 Ты произращаешь траву для скота, и зелень на пользу человека, чтобы произвести из земли пищу,15 и вино, которое веселит сердце человека. 22 …восходит солнце… 23 выходит человек на дело свое и на работу свою до вечера. 24 Как многочисленны дела Твои, Господи! Все сделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих.

Жизнь человека, его деятельность вписана в общую картину бытия, общий строй мира, созданный премудростью Господней и являющийся даром не только человеку, но и животным—всей твари. В этом случае правда человеческой свободы определяется предельно просто: подлинна свобода, обусловливающая деятельность человека, за которую он может благодарить Бога и которая вписана в картину премудростью созданной твари.

Здесь деятельность человека не может быть абстрагированно взята как какая-то часть, существующая отдельно. Все устроение Вселенной, все творение таково, что войти в него может только исполняющий волю Божию.

1 Господня земля и что наполняет ее, вселенная и все живущие в ней, 2 ибо Он основал ее на морях и на реках утвердил.3 Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто… (Пс. 23).

Непорочный руками и чистый сердцем…

Его жизнь уподоблена цветению, росту и плодоношению дерева, питаемого из самого источника вод. Тем самым утверждается, что нет ничего в жизни, что не было бы творением, и свобода человека является исполнением воли Божией.

Благодаря рациональной обработке в западной традиции свобода определена и гарантирована как право. Свобода как право—прежде всего, это свобода деятельности и активности, в своей гарантированности эта свобода воспринимается как достоинство—то, что не может быть отнято и поколеблено.

Все, что сегодня через Декларацию прав человека вошло в право европейских государств (право собственности, неприкосновенность личности, правовые отношения личности и общества, опирающиеся на сильную правоохранительную систему),—традиционные ценности Европы, своими корнями уходящие в ее дохристианское прошлое. Христианство, традиционное христианство, христианство предания, не вступило в противоречие с этими ценностями, охраняющими права и достоинства человека, наоборот, оно дало им новое, более глубокое основание, утвердив абсолютную ценность личности, сотворенной по образу и подобию Божию.

В атеистическом государстве, которым был Советский Союз с его заданием для граждан вновь и вновь воссоздавать парадигму тоталитаризма, сразу было отброшено понимание свободы, проистекаемое из понимания личности человека в христианстве, пропагандировалась фальшивая идеологема самовластной личности как результат попытки обезбожения мира. Самовластная личность, отбросившая религиозную ценность свободы, с логической неизбежностью пришла к культу абсолютной свободы одного человека. Освобождение, каким представлялись социалистические революции, обернулось закрепощением, борьба за народную свободу—глумлением над народом и, в окончательном виде, бешеной деятельностью с целью избавиться от неудобных для системы людей.

Надо сказать, что предпосылки к деформации права как системы гарантий свободы человеческой деятельности и активности появились еще в российском государстве. С одной стороны, власть опиралась на собственную бюрократическую машину и закон играл третьестепенную роль. В законе не видели Творца. Угроза обрушения самовластного государства присутствовала постоянно, и оно рухнуло, открыв шлюзы самовластному беспределу. Миллионы загубленных человеческих жизней—итог государства, где и правда, и закон игнорировались властью. С другой стороны, формальный закон не стал ценностным нормативом и в русской культуре.

Обесценивающие подходы к праву несут угрозу современному миру, отнимая свободу человека. В скрытом виде они существуют и в современной Европе.

С ними мы встречаемся и на постсоветском пространстве, когда о системе бюрократической власти говорят как о наиболее эффективной («кадры решают все»), и в остальной Европе, когда в Европейском союзе начинают видеть одну только безупречную экономическую и военную машину.

К счастью, в Восточной Европе—правозащитным движением во главе с академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым—и в Западной—начиная с декларации Шумана—в праве был распознан животворящий источник человеческой свободы. Плодоношение жизни в праве—результат ее глубочайшей ценности, уходящей глубже, чем укорененность в творении. Божий замысел о человеке—вот цель, которую нужно воплотить, вот надежда.

Право, формируясь в процессе рационального осмысления человеком божественного Откровения, подобно ангелу, стоящему с огненным мечом на границе Божия Царства, хранит творение, отсекая лживое, избавляет человека от хаоса, в который он скатывается, утверждая свою абсолютную автономность от Бога.

Атака поверхностного и тайна взгляда

У нашей темы есть еще один существенный аспект. Там, где знание о Боге позволили истребить в себе или утратить, или оставили в пренебрежении, мы нигде не встретим полного неведения, но вряд ли где-нибудь найдем и подготовленную почву для принятия Откровения.

Вновь возвратимся к гравюре «Путь в Эммаус» Карла Шмидта-Ротлуффа. В чем значимо расходятся художник и повествование Нового Завета? Перечитаем текст:

«В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус; И разговаривали между собою о всех сих событиях» (Лук. 24,13-14).

Для бредущих персонажей гравюры невозможна ситуация включения в отношение к слову «о событиях» (Священной истории).

В христианской модели мира наша возможность называть окружающие вещи мира и новозаветная история двухтысячелетием давности напрямую связаны друг с другом. История оказалась моральной: от человека она требует занять место внутри нее, причем сделать это следует обстоятельно и не забывая о мелочах, с той дотошностью, с какой в Евангелии отводится место Рахав-блуднице в ряду предков Христа. Мир—единое событие истории, в которое входит все, мир непрерывен, ибо в своем основании имеет

…самую великую историю на земле.

А также самую великую историю на небесах,

Самую великую историю на свете.

Самую великую историю на все времена.

Единственную великую историю на все времена.

Самую великую историю на всем свете.

Единственную интересную историю, которая когда-либо произошла.

(Шарль Пеги. Мистерия о милосердии Жанны д’Арк. Перевод Е.Н. Джусоевой).

В ситуации особого оскудения веры, утраты метафизического восприятия то, что дается, не может быть принято, потому что духовного напряжения человека не хватает, чтобы удержать даруемое—бредут согбенные ученики гравюры XX века с неузнанным Христом.

Находящаяся в ситуации онтологического обнищания современность, отказавшись от воли к надежде и оформлению, за своим блестящим (имеется в виду в прямом смысле: полированным, отражающим) обликом гарантированного комфорта (или утомительного влечения к нему) воспитывает в человеке укорененное переживание мира как угрозы. Жизнь как угроза, не только исходящая извне, но действующая внутри самого человека, не жизнь как нечто находящееся в опасности, что может или, по крайней мере, должно быть спасаемо, но жизнь как активно действующее извне и изнутри само угрожающее—не это ли восприятие является тем бременем, которое несет на себе современный человек, не удерживающий даруемое?

Лгал ли Петр, когда сказал накануне: «Господи, с тобою я готов и в темницу и на смерть идти»? Нет, конечно, он не лгал. «Хотя бы мне надлежало и умереть с тобою, не отрекусь от тебя». Сколько было случаев, когда люди не отрекались, что ж? Христос выбрал самых малодушных? Дело в ином. Если бы надо было взять меч и идти в бой, если бы в доме Первосвященника Он отстаивал свою правду, призывая свидетелей и обвиняя обвинителей, как Сократ! Но ни меча, ни защиты. Здесь дело не в поражении, а в явном отсутствии стремления его избежать. Защищающегося, сражающегося Христа Петр не бросил бы. Однако здесь только—«ты сказал», а потом заушение, плевки, битье… «Прореки, кто тебя ударил»—и молчание в ответ. Петр понял—он на самом деле «не знает Этого Человека».

Как сказано: «И я с вами до скончания века». Однако приходит время стоять за оградой во дворе Первосвященника. Уже отзвучали сказанные нами слова: «Если и все соблазнятся о тебе, то я не соблазнюсь», и нам открывается тягостно и мучительно—«а знали ли мы когда-нибудь Этого Человека?»

Отвергая высшее начало, святое, повседневность представляет собой постоянную угрозу человеку в этом мире. Страх повседневности ослепляет человеческую душу, не позволяя видеть беспредельный горизонт надежды. Безнадежность есть духовное поражение. Человек обращается к себе самому со словами: «Все лучшее в тебе обречено на бесплодную гибель». Он обращается и к своей душе со словами: «Ну, где он, твой Бог? Что же он не придет на помощь?» В ответ—молчание. Безнадежность обездушивает.

В Евангелии есть четыре рассказа о петушином крике и отречении Петра, и только в одном—о взгляде Господа на Петра (Лук. 22,61).

Мы отреклись уже и трижды, и четырежды, и петух уже пропел—осталось только уловить взгляд Господень в ожидании покаянных слез.

    Григорий Довгяло

Рекомендуем

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.

Издательство Минской духовной семинарии выпустило сборник материалов XVIII Семинара студентов ВУЗов Беларуси

Форум проходил 13-14 декабря 2019 года на базе Минской духовной семинарии в Жировичах. Издание ориентировано на всех, кто интересуется вопросами белорусской конфессиональной истории и богословия.