Жизнь, доверенная Богу

Для справки: Протоиерей Владимир Александрович Тимаков. Родился 16 января 1929 г. В 1951 г. окончил Московскую духовную семинарию, в 1955 — Московскую духовную академию, кандидат богословия. В 1955 г. рукоположен во священника, служил в московском храме святителя Николая в Кузнецах. С 1990 — настоятель московского храма преподобных Зосимы и Савватия Соловецких в Гольянове. Храм был восстановлен из руин, построена 4-летняя приходская воскресная школа для взрослых. Женат. Вырастил троих детей.

Почетный доктор Минской духовной академии протоиерей Владимир Тимаков продолжает рассказ о своей жизни, о встречах с Анной Ахматовой, Сергеем Аверинцевым, Владимиром Солоухиным, Леонидом Леоновым и Александром Солженицыным.

Учеба

В 1953 г. мой учитель церковной жизни, архиепископ Кирилл (Поспелов) скончался. На каком-то грузовом самолете, на ящиках, я долетел до Пензы, и проводил владыку в последний путь, и вновь вернулся на учебу в Московскую духовную академию.

Наши преподаватели решили научить нас писать, предъявив повышенные требования к семестровым сочинениям. Оценки за письменные работы в семинарии утраивались, а в академии — «упятерялись». Т.е., если ты получил пятерку, то получал 3 пятерки. Получить пятерку было очень тяжело, но мне это удавалось, поскольку у меня был определенный опыт. Владыка Кирилл в Ташкенте заставил меня вести всю епархиальную переписку (а он принимал покаяние обновленцев из пяти республик). Какая это была мука — написать письмо — приходилось попотеть. Я писал, давал владыке — он смотрел, что-то поправлял и т.д. Начинал со скрипом, а потом начало получаться. Это было такое подспорье, что в семинарии я написал первое сочинение и получил высокую оценку. На мое второе сочинение профессор написал резолюцию: «С кем был в коллективном единении при раскрытии темы?» Сначала я возмутился: «как, на каком основании!», а потом я понял — что лучшей похвалы трудно было выразить — он даже не поверил, что это я написал. Особенно хорошо я писал сочинения у профессора Попова. На каникулах при помощи одного протоиерея, преподававшего мне логику и философию, я научился читать философские книги.

Обычно наши профессора требовали именно понимания, а не зубрежки. А вот один профессор (не из прежних) любил, чтобы ему рассказывали поближе к тексту. Один студент у нас был с прекрасной памятью — рассказывал ему слово в слово и получал пятерку.

Свадьба

Всегда, когда выпадало три дня каникул, я ездил к владыке в Пензу. Но вот как-то было два выходных на октябрьские праздники, и я решил остаться в академии. Мой однокурсник Валентин предложил мне съездить к нему домой. Там я познакомился с его сестрой Фаиной, обратил на нее внимание. Они были сиротами, отец и мать умерли, и она ежемесячно приезжала к Валентину за стипендией. Я подготовился к ее очередному приезду и взял билеты в Большой театр на два разных числа. На первое число она сослалась на занятость и отказалась, а на второе число согласилась. Как обычно, я взял билеты в партер, мы сели — смотрю, а она места себе не находит. «Ты с ума сошел — наше место на галерке. Ты куда посадил меня! Разве можно здесь сидеть? Это же страшно дорого». Мне пришлось ее успокаивать.

На нашу свадьбу я пригласил весь наш академический курс, кроме одного человека. Сойдя с поезда, мы попали под дождь и все до ниточки промокли. Дома подсушились и к венчанию были все с иголочки. Свадьбу отпраздновали изрядную, за палисадником стояло чуть ли не все село.

Приход

4 ноября 1955 г. Святейший Патриарх Алексий (Симанский) рукоположил меня в сан диакона, а 4 декабря — в сан священника. Я был назначен в московский храм святителя Николая в Кузнецах, настоятелем которого был протоиерей Всеволод Шпиллер.

Из приходской жизни в Николо-Кузнецком храме мне особенно запомнились посещения нашего прихода митрополитом Сурожским Антонием (Блюмом). Мне удалось сблизиться с ним. Однажды, после всенощной, я пригласил его домой на «чашечку чая» и он согласился. Я тогда жил в отдельном доме, точнее в его половине. Весь сад фактически принадлежал мне. Мы словили такси и поехали. Через некоторое время я заметил, что за нами следует машина с теми, кому следует за нами следовать. Мы приехали, вошли в дом, стали трапезничать, общаться. Им надоело ждать, они развернулись и стали светить в окна дома. Это не помогло. Мы сидели до половины первого ночи, затем я вывел владыку через дворы на другую улицу, словил такси, вернулся домой, а тут все светят фарами в дом. Наутро их уже не оказалось. Владыка был у меня много раз и дома и на квартире. Меня всегда поражала его открытость ко всем без исключения людям, готовность отвечать на самые мелочные вопросы. Моя дочка в детстве была очень активной — лазила по высоким деревьям и за это мы звали ее «Андрюшкой». Когда владыка Антоний спросил как ее имя, она ответила: «Оля, но зовут меня Андрюшкой». — «Так значит мы тезки! Меня в детстве тоже звали Андрюшкой!». — Его хватало и на взрослых, и на детей. Однажды я спросил его — почему он так поступает. Он ответил: «Сейчас Русская Православная Церковь испытывает жесточайший духовный голод. И я дал Богу обет: всем, кто во мне нуждается, принадлежать сполна».

Несколько раз я, по заданию своего настоятеля, ездил в Жировицы к находившемуся там на покое архиепископу Ермогену (Голубеву) — это был настоящий подвижник, полный огня веры. У нас ним были очень интересные встречи. Храмов в Москве в то время было немного, и потому наш храм всегда был переполнен. Каждое воскресенье Великого поста в нашем храме было от 1200 до 1500 только причастников. А ведь каждого нужно было исповедовать! В остальное время года менее 500 причастников по воскресеньям никогда не было. Кроме того по воскресеньям и субботам я всегда совершал таинство Крещения — каждый раз не менее 40 человек. И вот у каждого крещаемого — двое крестных, двое родителей — и опять полный храм народа. Передо мной встал вопрос: как привлечь внимание к смыслу Таинства такой большой «аудитории». Я всегда требовал полной тишины — и, как правило, даже младенцы ему подчинялись — но и удержать это внимание требовало большой отдачи. После совершения таких Крещений я был полностью мокрый — мне приходилось менять всю одежду, а затем выпивать целый самовар чая!

Однажды я крестил взрослого мужчину, который рассказал, что по характеру своей работы он однажды сорвался с высоты, его каска разбилась вдребезги, а он задержался на проводах. В этот момент перед ним явился старичок и сказал: «Возьми себя в руки, подтянись, ухватись». Так он остался жить. Я подвел его к иконе святителя Николая. Он взглянул — и никакие слова не смогут передать его реакцию: «Да, это он, это он!». Вот такова сила православной иконописи: человек, никогда не видевший святого — сразу его узнал.

На острие ножа

В ноябре 1965 г. священники Глеб Якунин и Николай Эшлиман, с которыми я был прекрасно знаком, выступили с критическим письмом Патриарху Алексию (Симанскому) на 120 страниц. Мы с отцом Александром Менем были против такой формы письма Эшлимана и Якунина, которые предлагали подписать письмо мне и многим другим. Но остались лишь они вдвоем. Якунин были генератором этого письма, который всех торопил. В это время в Москву приехал митрополит Антоний (Блюм) и они решили передать это письмо и ему через меня, что я и сделал на Всенощной. Всю ночь он читал это письмо, и наутро, после литургии, спрашивает меня: «Кто авторы? Они написали чушь. Вся эта форма безобразна. Я бы запретил их в священнослужении. Они должны были учесть, что Патриарх находится в травле, а они вместе со всеми поносят его». Я передал им суждение митрополита. Патриарх подошел к этому письму с неким попустительством, но в письме досталось и властям, поэтому Патриарх их не трогал. Они ждут, а реакции нет. Тогда они решили написать второе послание. Мы с отцом Александром Менем убеждали их, что не надо этого делать, долго спорили, но никакие доводы не помогли. Мы предложили встретиться у меня дома и обсудить эту проблему, а я, не ставя в известность Эшлимана и Якунина, пригласили на эту встречу отца Всеволода Шпиллера. К определенному часу все собрались. Шпиллер, выслушав все их доводы, блестяще показал что произойдет, если их обращение будет опубликовано. Он спокойно показал им неразумность их поступка, и они с ним согласились. Это была его блестящая победа. Когда власти проснулись, они потребовали от Патриарха санкций. Патриарх запретил их в священнослужении до исправления. К сожалению, впоследствии отец Николай вторично женился, чем лишил себя возможности восстановления в служении и скончался в 1985 г. и был отпет как мирянин.

Отец Глеб Якунин продолжал собирать и публиковать документы о преследовании Церкви в СССР. Властям надоели его выступления, и они решили его взять. Чтобы найти показания, они вызывали разных людей, в том числе вызывали и меня два раза на Лубянку. Второй раз следователь меня спрашивал, я отвечал, он записывал. Через полтора часа он просит меня подписать протокол. Я читаю и ужасаюсь: ни одного моего слова — демоническая ложь, которая подводит Якунина прямо под расстрел. Я взял и по диагонали написал: «Все — ложь». Подписался и число поставил. В другие времена это был бы для меня приговор. Следователь рассвирепел, кричал на меня, составил еще один такой протокол, с которым я поступил так же. Третий раз все повторилось. Следователь вновь рассвирепел: «Что ты хочешь со мной сделать? Предыдущего следователя из-за тебя выгнали, ты хочешь, чтобы и меня выгнали?» Все это продолжалось целый день, после чего он выхватил пистолет и направил на меня. «Это так просто, пожалуйста…» — ответил я, и этим просто растерял и разоружил его, он не знал, куда деть свой пистолет. Времена изменились. На третий день я просто диктовал, он писал, я подписывал. Тем не менее, нашлись те, кто оклеветал отца Глеба Якунина, он был осужден, отсидел 5 лет в колонии, и 2,5 года в ссылке в Якутии. Когда Якунин вернулся из Якутии, стал депутатом Верховного совета, получил доступ к своим делам в архиве ФСБ, он нашел там протоколы моих допросов и потом приехал ко мне благодарить за стойкость. Доброе дело исповедничества отец Глеб Якунин, к сожалению, не довел до конца, и сейчас принадлежит к одному из церковных расколов.

Моя супруга была практикующим врачом и в общении с ее коллегами я никогда не испытывал никакого пренебрежения. На выпускном вечере моей супруги в Колонном зале Дома союзов все профессора мединститута нашли возможность в разное время ко мне подойти и представиться. Я всегда испытывал от врачей — коллег супруги — только уважение, за очень редкими исключениями.

Моим детям в школе уделялось особое внимание. Я заранее их предупредил, что в школе им будут нести полную ложь о Боге, и при этом будут ссылаться на великих писателей. Я попросил их не возражать педагогу, но все, что им рассказывали о Боге — рассказывать мне. Они так и делали, а я открывал автора, на которого ссылался учитель, читал им и показывал всю несостоятельность таких атеистических «отсылок», показывал их полную ложь.

Люди веры

У меня были друзья в Рублевском музее (Центральный музей древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева в г. Москве, в стенах древнего Спасо-Андроникова монастыря — Ред.), все они были верующие, я их всех окормлял. Там была заведующая библиотекой Елена Дюшановна, очень умная женщина. С ней дружил Сергей Аверинцев. И вдруг в один из моих приездов в музей, Елена Дюшановна говорит мне: «Не желаете ли Вы покрестить Аверницева?». К моему стыду я совсем ничего не знал о нем. Мы собрались в библиотеке, и там я покрестил Сергея Аверинцева, перед Крещением катехизировал его, он смиренно все выслушал, а я потом краснел сам перед собой. Только потом я узнал, кто он такой. А потом много раз, неведомо для него, я приходил на его лекции. Однажды, уже будучи депутатом Моссовета (а он был уже депутатом Верховного совета) мы встретились на совместном заседании депутатов Верховного совета и Моссовета, я подошел к нему и говорю: «Вам ничего не говорят слова, написанные Вами на одной книжечке: Quasi modo genitas (лат. «По образу рождения»-ред.) — Он сразу же ответил: «Я представлял Вас совсем другим. Чем я могу Вам помочь?» Я рассказал ему о храме, о своем приходе. После этого случая мы больше не встречались. Я также отпевал Анну Ахматову. Я до того момента чуть-чуть о ней слышал, но к своему стыду ничего не читал. В бытность нашей дружбы с отцом Александром Менем, мы решили встретиться с Александром Солженицыным. Ни один из нас не был с ним знаком, и мы стали искать возможность. Он жил в Рязани и мы нашли священника, с котором он дружил — отец Виктор Шаповальников. И вот Солженицын назначил нам встречу. Когда мы вошли, каждый из нас подходил к нему и представлялся. Он выслушивал внимательнейшим образом, а затем смотрел прямо в глаза не менее трех минут. У меня было впечатление, что он просматривал всего меня, все мои внутренности. Александр Солженицын Началась беседа, после нее я ему преподнес подлинники документов потрясающей важности, в том числе — письмо Ленина членам Политбюро об изъятии церковных ценностей, которое затем было опубликовано на Западе. Позже он был у меня на приходе, я предварительно ему позвонил ему, представился, а он — «Отец Владимир, о чем Вы говорите, у меня дня не проходит, чтобы я о Вас не вспоминал!».

Моим давним другом был писатель Владимир Солоухин, мы сошлись на увлечении древними иконами. Я был также знаком с выдающейся пианисткой Марией Юдиной, которая нередко свои концерты предваряла христианской беседой, знал семью поэта и прозаика Александра Яшина.

Еще один писатель, с которым меня свел Господь — Леонид Леонов. Однажды его дочери, с которыми я был знаком, сказали, что отец собирается к Ванге. Перед этим у него умерла супруга и ему захотелось как-то к ней обратиться, он знал по Библии, что общение с умершими возможно. Сначала он приехал в Московскую духовную академию, его встретили, накрыли стол, а он просит: «Я хочу, чтобы Вы помогли мне встретиться с душой умершей супруги». Ничего не получив, в конечном счете он решил ехать к Ванге. Ванга что-то поделала и говорит ему — «вот она перед Вами, говорите». — «Но я ничего не вижу!» — «А она вас видит и спрашивает, почему Вы ее любимый цветок задвинули далеко за шкаф?». Факт такой был, а понятия, что существует демоническая сила, у него не было. Так он «пообщался» с супругой, и уехал. В первую же ночь по возвращении у него возникли новые вопросы к супруге, он жаждал ее видеть. Тогда он решил еще раз съездить в Болгарию, но только через год снова смог поехать к Ванге и тогда спросил ее: «А нельзя ли мне дома с ней встречаться?». — «Конечно, это очень просто. Когда будете дома, такой-то сосуд наполните до верха водой и ложитесь спать». Он довольный приехал в Москву и в первую же ночь так и сделал. Что было, никто не знает. Но только среди ночи он с жутким криком выскочил из своего дома в Переделкино, все вокруг всполошились — он в нижнем белье, возвращаться в дом не хочет. И вот тогда он пригласил меня освятить дом — я туда зашел — создавалось впечатление, что там побывала как минимум рота солдат, которым было задание все перевернуть вверх дном — там орудовали демонические силы. Пока я не освятил этот дом, он туда не хотел заходить.

Новое время

После смерти отца Всеволода Шпиллера я был короткое время исполняющим обязанности настоятеля Николо-Кузнецкого храма, но вскоре в 1984 г. меня перевели в московский храм в честь Тихвинской иконы Божией Матери в Алексеевском третьим священником, где мне приходилось заменять настоятеля, который почти все время отсутствовал, и решать все вопросы жизни прихода. Однажды меня, к моему большому удивлению, вызвали в райком партии. Меня принял средних лет мужчина, расспросил о семье, о жизни, и вдруг он мне говорит: «Мы хотим Вам предложить баллотироваться в райсовет». — Насмешка? — Пожалуйста, получайте насмешку в ответ: «Ну хоть предложили бы мне в Моссовет, я бы и подумал». — «В Моссовет? — Пожалуйста». — «Что же я наделал», — думаю… Он все записал. А я говорю ему, что должен спросить на это благословение Патриарха. Я написал соответствующий рапорт и моментально с курьером Патриарх прислал положительный ответ. Деваться было некуда. Мне надо было подобрать актив — я собрал задорную молодежь, в том числе и Владимира Солоухина включил. И сразу вслед за этим, в начале 1990 г. я получаю от патриарха указ о назначении настоятелем храма в честь Зосимы и Савватия в московском микрорайоне Гольяново.

Нынешний храм был построен в 1842 г., а в 1930-е годы закрыт и к 1990 г. превратился в настоящие руины. После закрытия в храме сделали макаронную фабрику. Топили углем, а шлак сваливали тут же на территории. Образовалась огромная куча шлака и мусора выше здания храма. И вот, прежде чем начать восстанавливать храм, я вывез отсюда 120 вагонов этого «культурного грунта». В самом храме была огромная металлическая конструкция, которую разобрали гаечными ключами люди — мой приходской актив. Ключи от храма нам вручили 31 марта 1990 г., а 6 апреля мы уже служили всенощную перед праздником Благовещения Пресвятой Богородицы — были сделан иконостас, престол, жертвенник. Люди самоотверженно работали день и ночь. Мы начали службы, но сразу же у меня возникла мысль о создании школы для интеллигенции. Мы дали объявление и сразу пришло очень много желающих, а помещения не было. В начале мы читали лекции «под облачком», а также в храме, затем построили небольшой деревянный дом — где уже были настоящие аудитории. Большой трудностью было отсутствие преподавательского состава. Я сам читал лекции по богословию. Интерес был невероятный. Помещений не хватало, строить новое здание было негде, и я как депутат Моссовета добился того, что нам выделили часть пустыря, примыкавшего к территории храма. Одна моя знакомая, Татьяна, прекрасный архитектор, разработала проект и вот сегодня это здание позволяет полноценно функционировать нашей приходской Воскресной школе. У нас есть двухгодичные курсы для дошкольников, 3-летнее отделение для детей 5-15 лет и 3-летнее отделение для взрослых. Занятия проходят не только по воскресеньям, но и среди недели в вечернее время. За 21 год ее существования Воскресную школу окончили несколько сотен человек. Можно сказать, что большинство наших прихожан прошли через школу. Я сердечно благодарю Ученый совет Минской духовной академии за столь высокую честь, оказанную моим скромным усилиям.

Рекомендуем

Вышел первый номер научного журнала "Белорусский церковно-исторический вестник"

Издание ориентировано на публикацию научных исследований в области церковной истории. Авторами статей являются преимущественно участники Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), ежегодно организуемых Минской духовной семинарией.

Принимаются статьи во второй номер научного журнала "Труды Минской духовной семинарии"

Целью издания журнала «Труды Минской духовной семинарии» является презентация и апробация результатов научной работы преподавателей и студентов Минской духовной семинарии.